Анатолий БРАТЧИК

Месть дрофиной стаи

(Невыдуманная история)

И сердце мучится бездомное,
Что им владеет лишь одна
Такая скучная и томная
Незолотая старина.
Николай Гумилев

Это произошло вскоре после войны в одном из южноукраинских предместий. Был ноябрь. Вокруг лютовал голод. Накануне того злополучного дня, перед самыми сумерками, на слободу Кизияр (так называлось предместье) наполз густой туман. Всю ночь из него сочилась водяная пыль, а утром ударил мороз. Земля покрылась ледяной коркой. Некоторые кизиярцы рассказывали, что с вечера слышали в тумане какие-то далекие звуки, тревожные и жалобные. Кому они принадлежали, было не разобрать. «Может, гусиная стая пролетала», - думали одни. «Может, кто-то из пьяных заблудился и подавал голос», - высказывали предположение другие. «А может, раздевали кого-то, и человек призывал на помощь», - не исключали третьи. Дед Калиберда как будто даже расслышал слово «рятуйте» (спасите). У него мелькнула мысль, а не убивают ли кого? Дед сказал об этом жене, бабке Горпыне. Но та махнула рукой, зевнула в кулак и промолвила сквозь затяжной зевок: «Не выдумляй! Глухый недочуе, так збреше. Лягай ото луче, бо пизно вже, фатить чоботямы по дворе човгать».Микитка Жоглик работал дежурным стрелочником на специальной железнодорожной ветке, предназначенной для разворота паровозов. Ветка начиналась у самого депо и одинокой стрелой вдавалась в степь. Отдежурив ночную смену, Жоглик пришел домой, взял велосипед и направился к видневшемуся вдали колхозному стогу надергать мешок соломы для хозяйственных нужд - он часто туда хаживал. Из-за гололедицы ехать было невозможно, велосипед пришлось катить в руках.До цели оставалось метров пятьдесят, как вдруг в тусклом свете медленно нарождающегося утра Жоглик заметил у стога какие-то существа. Они грузно и неуклюже копошились, совершали хаотические движения, валились набок, с трудом поднимались и снова падали. Некоторые тревожно вскрикивали коротким храпящим звуком. Подойдя поближе, Жоглик увидел больших серых птиц с ржавым отливом на спине, в которых признал дроф. Крылья у них смерзлись, лапы разъезжались на скользкой земле. Не находя упора, они не могли ни взлететь, ни даже отбежать в сторону.«Ух ты, зар-р-аза, дрофы! - вскрикнул Микитка от неожиданности. У него перехватило дух, стало как-то не по себе - так, наверно, бывает всегда, когда видишь поверженное Величие, которое, как известно, и в грязи остается Величием. - Откудова они тут взялись?..» Жоглик прекрасно знал, что дрофы давно уж стали редкостью для здешних мест. Они просто-напросто вывелись, потому что целинная степь, их родная стихия, была полностью распахана. Не то что раньше... Раньше огромные клинья первородной ковыльной степи перемежались с пахотными угодьями - вот тогда и живности всякой было видимо-невидимо. Между стариками до сих пор еще вспыхивают ностальгические разговоры о тех романтических временах, когда и зайцев били палками «навкидяк» (броском), и куропатки «ходили пешком» посреди улицы, и лисы во двор заскакивали, а по ближайшим буеракам настоящие «чикалки» (шакалы) бегали. Естественно, и дрофы были тогда обыденностью. А теперь многие, пожалуй, и не представляют, как дрофа выглядит. Лишь понаслышке знают, что это - самая тяжелая из летающих птиц. Поэтому, когда хотят подчеркнуть упитанность какой-нибудь пернатой особи, пусть даже голубя или того же воробья, непременно говорят: «Крупные, г‑гады, как дрофы».
Вырисовывалась печальная картина: пролетающая на юг стая приземлилась на отдых и кормежку. Стаю накрыл туман. Туман перешел в «мыгычку» (морось). «Мыгычка» осела влагой на оперении птиц. Внезапно нагрянуло похолодание. Дрофы покрылись льдом, как глазурью. Лед на перьях, лед под ногами, лед далеко вокруг - сплошной ледяной плен. Могучие птицы оказались беспомощными. Оправившись от волнения, Жоглик осознал, какая невиданная удача ему привалила. Вот оно где, счастье-то!.. И счастливчик принялся крутить дрофам головы, складывая мертвых птиц в предназначавшийся для соломы мешок. Набив его под завязку, поспешил домой. Нужно было освободить тару, вернуться и передушить остальных птиц. (Вскоре он пожалеет, что не сделал этого сразу). Разгрузившись и приказав жене никому ни гу-гу, помчался обратно. Но дроф на месте не оказалось. Тщательный поиск успехом не увенчался. Куда они делись - так и осталось загадкой. Можно лишь предположить, что нервный стресс, вызванный внедрением человека в стаю, и чрезмерное физическое усилие при попытке спастись разогрели у птиц остывшие за ночь мускулы, образовавшееся тепло растопило ледяной панцирь, и им удалось взлететь. Микитка набрал соломы и направился домой в полной уверенности, что о его сегодняшней вылазке никто из слободчан ничего не знает.
Пока он рыскал по степи в поисках исчезнувших дроф, проснувшиеся дети разболтали семейную тайну, невзирая на строгий наказ матери не ляскать языками. Жоглик впал в исступление. В припадке свирепости он чуть было не избил жену, набросился на детей, угрожая «повыдирать» им языки и «позашивать» рты цыганской иголкой и самой толстой дратвой. Да было поздно - слобода уже гудела...
Во двор к Жогликам потянулись люди. На всех парусах примчалась кума Хвеська предложить свои услуги в качестве скубальщицы - ее под благовидным предлогом вырядили за порог, пообещав пригласить «на свежака», когда управятся с делами. Явилась пожилая учительница начальных классов Лизавета Юхимовна Козельская - обменять отрез офицерского шинельного сукна на пару дроф - получила отказ: в одном месте отрез был побит молью. Уборщица из парикмахерской, придурковатая косноязычная Нюнька, униженно клянчила у хозяев «потрошок на лапшичку» для больной старушки-матушки (вот вам и придурок!). За это клялась по весне отработать им в огороде или к Пасхе помазать хату «знадвору» (снаружи) - тоже дали от ворот поворот. А вот деду Васильеву повезло: ему пообещали дрофиный огузок, только сказали прийти завтра. На своем теле дед выращивал вшей и продавал их как лекарство от желтухи - старинное народное средство. (Чтоб было не противно, насекомых закатывали в тесто и в виде аппетитных галушек, вареников или пышек подсовывали больным - те даже и не догадывались.) Желтуха косила людей, и дед мог пригодиться в любую минуту.
Народ всё лез и лез в хату. Отстранив баб, дело в свои руки взяли мужики. Они требовали конкретики: «Де? Шо? Як?» Заставляли Микитку пойти и показать то место, где больше всего дроф. Тот упирался, мотивируя отказ усталостью: «Писля ночи, не спамши...» Он умолчал, что там уже нет никаких дроф, иначе пришлось бы делиться добычей - тогда были несколько иные законы морали. Хозяин решил одним махом избавиться от назойливой публики: вывел всех из хаты, подошел к калитке и, размахивая для убедительности руками, показал направление, куда следует идти. «Отак прям и йдить, - кратко сказал он, - там ше багато тых дрохв по степу бегають, на усех фатить...».
Весь остаток дня можно было видеть снующих по полю людей с мешками под мышками. Некоторые приспособили мешки на головы наподобие капюшонов, отчего издали были похожи на ку-клукс-клановцев. Когда они, разочарованные и усталые, возвращались несолоно хлебавши обратно, то чихвостили Жоглика на чем свет стоит: мол, дал не те координаты, чего-то недоговорил или попросту надул. Вначале тот оправдывался, а потом ему надоело смиренно переваривать упреки и он стал кричать им в спину: «А шо ж вы хочете, шоб воны сидели ото сидьма та й ждали, поки вы не прыйдете та й не поскручуете йим шыйи, чи шо? Найшли дуракив...»
День прошел сумбурно и суматошно. Жоглики устали, решили пораньше лечь и пораньше встать. Прежде всего, нужно было спозаранку «обпатрать» (ощипать) птиц. Затем осмолить тушки «на кураю» (на пламени перекати-поля), разделать их, часть засолить, часть - заморозить (благо мороз крепчал). Но одну дрофу хозяйка всё же обработала с вечера и поставила варить из крыльев, ножек и пупка холодец. Она зажгла в сенцах керосинку и водрузила на нее кастрюлю, отрегулировав огонь так, чтобы варево не кипело, а томилось. Решила убить двух зайцев - и выспаться, и холодец приготовить. Так делали многие хозяйки, так не раз делала и она. Потом легла и... как в яму провалилась. Ей снился сон, будто в хате кончился воздух и нечем дышать. И будто она открывает форточку, а оттуда лезет не то дрофа, не то страус. Непонятная тварь застряла в форточке - и ни туда, ни сюда. Доступ кислорода вовсе прекратился. Неизвестно, что бы ей снилось дальше, но тут жутко завыл во дворе Сирко - и она проснулась. Ее душил кашель, кружилась голова, тошнило.
Хозяйка вскочила, хотела крикнуть «Пожар!», а крикнула: «Стравус!» В дымных потемках кое-как пробралась к сенцам, нашарила дверь и, когда открыла ее, ощутила такой силы жар, что тут же снова ее захлопнула. Подоспел муж. Он метнулся в сенцы - правый торцевой угол вовсю пылал. Микитка распахнул наружную дверь и вернулся вызволять детей - едва успел. Наконец семья в безопасности. И тут из сенцев выбежала... дрофа. На фоне белой стенки хаты было видать, как она слепо тычется в эту самую стенку и поспешно ковыляет прочь, в темноту. В шоке, на нее махнули рукой и не стали ловить. Жоглик только обронил фразу: «От гадство, недокрутил!..»
Сбежались соседи, принесли кое-какую одежду прикрыть тела погорельцев. Огонь ярко пылал, высвечивая нутро сенцев, валяющуюся на полу керосинку, охваченных пламенем дроф, выложенных в ряд на длинном, вдоль всей стены, самодельном столе. Кастрюля отлетела от керосинки метра на три. Люди сгрудились во дворе и смотрели в распахнутую дверь, как в жерло преисподней. Ни у кого не возникло сомнения, что виною всему - дрофа с «недокрученной» шеей. Когда хозяева спали, она ожила, стала биться в поисках выхода, опрокинула своими могучими членами керосинку, керосин пролился и вспыхнул. Виновница же, дрофа, спасаясь от огня, забилась, должно быть, за три полуистлевшие шпалы, украденные Микиткой на работе и стоявшие рядком у наружной двери, пересидела там и выскочила, когда дверь открыли.
Пожар всегда захватывает хозяев врасплох. Так было и у Жогликов. Ни запаса воды, ни достаточного количества ведер, ни песка, чтоб закидать пламя, - ничего. Мужики суетились с жалкими ведерочками, казавшимися игрушечными, бегали куда-то к колодцам, возвращались, расплескивая по полведра, и их усилия были чисто символическими. Огонь перекинулся дальше, на комнаты. Все суетились, кто-то побежал на станцию звонить в пожарную охрану. Незадействованные (по немощности) бабки стояли кучкой, как испуганные барашки, голосили противными голосами и причитали. Прошел час. Или два. Пожарная команда не ехала. Наконец самая древняя старуха, бабка Лытка, размашисто перекрестилась, смиренно преклонила перед пожарищем голову, как перед покойником, и прошамкала: «Усё, нема хаты, сгорела наухналь (полностью)...»

«Европа-Экспресс»
24 Сентября 2007, номер 39 (499)