Илья МИЛЬШТЕЙН

«Я свою игру выиграл»

26 сентября писатель Владимир Войнович отметит очередной юбилей

Владимир Войнович завершил свой знаменитый роман «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Трилогия выходит в московском издательстве «ЭКСМО». Публикация приурочена к 75-летию писателя.
- Сколько лет сочинялся «Чонкин»?
- Смешно сказать, но почти 50.
- Между второй и третьей книгами у вас получился огромный перерыв. Что мешало?
- Обстоятельства в лице советской власти. Первая часть первой книги еще в 1969 году попала на Запад и была там напечатана в журнале «Грани» без моего ведома. Можно даже сказать, по моей беспечности, потому что я дал ей свободно гулять по самиздату. После этого меня подвергли такому давлению и преследованию, что писать «Чонкина» стало просто невозможно. Понимаете, для работы над таким романом, очень плавным, неспешным, эпическим, требуется спокойное, благодушное, эпическое настроение, а этого я был лишен надолго. Особенно в те годы, когда был исключен из Союза писателей, полностью запрещен, лишен возможности заработать на кусок хлеба. Веселое было время. То подсовывают отравленные сигареты, то отключают телефон, то грозят убийством, то подвергают нападению якобы хулиганов, то простреливают (не прокалывают, а именно простреливают!) шины на «Жигулях», то моим родителям сообщают, что меня нет в живых... Может быть, в таком положении кто-то может писать эпически и спокойно, я не смог. В конце концов вторую книгу всё-таки удалось закончить, но она сильно отличалась от первой. Она более нервная и злая. Потом я много раз пытался вернуться к неоконченному замыслу, но не получалось.
- В 1980 году вы оказались на Западе, и там к «Чонкину» не вернулись?
- А я еще много лет потом приходил в себя. Кроме того, возвращаясь к старому замыслу, почти невозможно вернуть прежнее состояние души. К тому же в эмиграции меня захлестнули новые переживания, новые сюжеты. Но, конечно, я всё время помнил о «Чонкине», меня этот замысел мучил. И сколько меня ни убеждали друзья или поклонники, что роман закончен, что всё с ним хорошо, я-то понимал, как обстоят дела на самом деле. Чувствовал, приблизительно, как женщина, которая выносила тройню, двоих родила, а третьего оставила в животе на неопределенное время. Страдал. Удивительно, но мало кто замечал, что книга называется «Жизнь и необычайные приключения...», и никто не спрашивал: ладно, про приключения мы узнали, но где жизнь? А ее там было совсем мало, только лето и осень 1941-го.
- Понимаю, что прозу глупо пересказывать, но всё-таки: что происходит с Чонкиным в последней книге? В конце второй он блуждает по российским лесам...
- В самом деле, пересказывать мне не очень хочется, потому что сюжет довольно сложный. Там действуют и старые персонажи, и новые. Ну, если совсем коротко, то Чонкин выбирается из этих лесов и уходит в партизаны, потом даже попадает в свою часть, а затем оказывается «перемещенным лицом»... Нет, он не попадает в плен, просто его велят доставить в Москву, а летчик, который должен был это сделать, перелетает в американскую зону. Это происходит уже в 1945 году, и Чонкин помимо своей воли становится «ди-пи». Почти ничего залихватского с ним не случается, течет себе жизнь, случаются разные комические происшествия. Присутствуют и некоторые элементы детектива. И в конце концов он попадает в Америку, где и начинается его новая биография.
- С Нюрой они встретятся?
- Встретятся.
- Скоро?
- Нескоро. В 1989 году, уже старыми людьми, когда он ненадолго приедет в Москву.
- А остаться не захочет?
- Нет. Я это объясняю в книге. Попав в Америку и став фермером, он, к своему удивлению, оказывается в самых естественных для него крестьянских условиях. Америка ему очень подходит.
- А в конце он умирает...
- Нет, что вы. Чонкин бессмертен.
- Если я скажу такую высокопарную фразу, что Чонкин для вас - символ России, вы с этим согласитесь?
- Для меня эта фраза действительно звучит несколько высокопарно. Конечно, Чонкин народный герой, но Россия слишком большая страна, чтобы о ней можно было судить по одному персонажу. В нашей литературе много персонажей, олицетворяющих Россию: это и князь Болконский, и Наташа Ростова, и Собакевич, и Смердяков, и Теркин.
- Вообще, сейчас на Западе и в недобитых российских либеральных кругах принято разочаровываться в России. Мол, стране предложили свободу, а она выбрала Путина. Вам это чувство близко?
- В какой-то степени да. Правда, большого оптимизма по отношению к своей стране я не испытывал никогда, но всё-таки в начале перестройки, в отличие от многих эмигрантов, ожидал серьезных перемен и оказался прав. Понимаете, есть характер человека и есть характер страны. Вот по своему характеру мы не очень ценим свободу. И сегодня я вижу, что Россия возвращается к своим корням, к самой себе. Раньше представление о том, что «каждый народ достоин своего правительства», к нашей стране не совсем подходило. Сегодня можно констатировать полное единение власти и народа.
- Вы сейчас живете на отшибе и почти не участвуете в так называемой общественной жизни. Надоело участвовать?
- Ну да... мне надоело заниматься тем, к чему у меня душа не очень лежит. А на политическое будущее России я смотрю с осторожным пессимизмом. Я не верю никаким политическим силам. Даже думаю, что вне зависимости от имени нового президента ничего существенно в России не изменится. Я не верю ни в возможность фашистского переворота, ни в то, что либералы перехватят власть. Как всегда, Россией будут править чиновничьи массы. Они подомнут любого, кого бы народ ни выбрал себе в президенты.
- С возрастом приходит равнодушие?
- С возрастом я стал больше думать о себе и о том, как эта жизнь соотносится с моей. У меня есть дело, которое я считаю важным. Я его делаю честно. А лезть опять на рожон и ставить себя в такие условия, при которых я не смогу спокойно заниматься своим делом, я больше не хочу. Конечно, будь я в душе политиком, то сегодня обязательно ввязался бы в какую-нибудь борьбу. Но я не политик. Не в похвалу себе даже могу сказать, что я слишком бесхитростен для этих дел. Но всё же достаточно трезв, чтобы понимать: любая власть в сегодняшней России, и даже завтрашней, вряд ли покажется мне своей.
- Чужда или враждебна?
- Нет, всего лишь чужда. С прежней властью я бы ее не равнял. Всё-таки я могу спокойно сидеть и писать, не боясь ни обыска, ни ареста. Могу уехать за границу и вернуться. И хотя безобразий и мерзостей в нынешней России хватает, всё-таки это уже не Советский Союз. Наконец, я думаю, что на старости лет заслужил право сосредоточиться на своем деле.
- А я слышал, что вас на российском телевидении занесли в «черные списки».
- Я не хотел бы углубляться в эту тему, но в целом всё обстоит не так уж драматично. Ну да, мне говорили, что начальство на одном телеканале запретило приглашать меня в студию, но потом передумало, и я там выступил. Недавно был снят сериал по «Чонкину», и есть надежда, что он будет показан. Хотя и сейчас есть люди, желающие «Чонкина» (и не только его) запретить.
- А другие события российской и заграничной жизни не пробуждают в вас прежние воспоминания? К примеру, отравление несчастного Литвиненко так похоже на знаменитую вашу историю с отравлением в гостинице «Метрополь».
- Конечно, едва я услышал про это дело, как вспомнил про себя. И не только про себя. Известны истории, связанные со странными ожогами, которые получили в свое время Александр Солженицын, Жорж Нива и еще некоторые неугодные советской власти люди. Ядами советская разведка и при Сталине, и после Сталина убивала или пыталась убить своих перебежчиков и других врагов. В 1992 году, в эпоху разгула свободы, некоторые «кагэбэшники» сильно разговорились и не только назвали мне имена моих отравителей (Пас Прокофьевич Смолин и Геннадий Иванович Зарев), но и адрес спецлаборатории на какой-то из Мещанских улиц, где изготовлялись яды для таких врагов, как я.
- Луговой похож на тех чекистов, с которыми вы встречались в «Метрополе»?
- Совсем не похож. Он очень нервный и кажется пешкой, которой всегда можно пожертвовать, а те были самодовольны и уверены в собственной безнаказанности.
- В том, кто убил Литвиненко, вы не сомневаетесь?
- Я во всем сомневаюсь. Но пока наши чекисты внятно не признались в своих прошлых преступлениях, я считаю, что презумпция невиновности на них не распространяется. Я имею в виду преступления не только сталинского времени, но и более позднего, брежневско-андроповского, когда людей только за то, что они мыслили не так, как предписывалось преступной партией, сажали в тюрьму, подвергали принудительному психиатрическому лечению, травили сигаретами, высылали, лишали гражданства, навсегда (по их планам) разлучали с родиной, детьми, родителями и друзьями.
- Вообще странное дело. Раньше не было проблемы выбора. Ответ на вопрос «с кем ты» находился без труда: с демократами против коммунистов. А сегодня за кого быть? С Лимоновым против Путина? С Березовским против ФСБ?
- Когда-то люди говорили, что на войне было просто. В годы диссидентского движения тоже. Кто против советской власти, тот и свой. Потом выяснилось, что среди диссидентов было много людей честных, самоотверженных, кого можно было бы назвать совестью нации, но к движению прилипали и провокаторы, и дураки, и подлецы, и саморекламщики, и делатели карьеры. А сейчас мир совершенно перестал быть черно-белым, и мне лично вообще непонятно, за кого быть или против кого. Власть мне будет навязывать своего преемника, а чтобы было похоже на демократию, оставят несколько процентов оппозиции, которую сильно разбавят теми, кто будет играть в оппозицию. За кого ни голосуй, всё равно финал будет запланирован и предсказуем. Как, например, в драме Шекспира, где, чтобы победа Отелло выглядела убедительной, Дездемоне было предписано оказать ему посильное сопротивление. Конкретно дело будет выглядеть так: за преемника, кто бы он ни был, проголосует подавляющее большинство граждан, и идти в общем стаде не хочется. Голосовать за кого-то из противников преемника, даже за самого приятного из них, значит способствовать поддержанию видимости свободного волеизъявления.
- Это значит, что вы голосовать не пойдете?
- Это значит, что я думаю, а обещаний пока никому никаких не даю.
- В тех же недобитых либеральных кругах принято, оценивая эпоху, ограничиваться двумя словами: «Мы проиграли». Вы согласны с такой оценкой?
- Не вполне. Нынешний режим трудно назвать демократическим, но всё-таки он пока гораздо либеральнее тоталитарного советского. Если бы это было не так, то после публикации этого интервью за пределами России мне бы грозило исключение из Союза писателей, запрет на все публикации, отключение телефона и в качестве мягкой меры высылка за границу. Так что борьба свободомыслящих людей к полной победе не привела, но оказалась и не совсем проигранной. Что касается меня лично, то я свою игру выиграл. Я жил честно, от сопротивления злу не уклонился, остался самим собой и «Чонкина» дописал.

«Европа-Экспресс»
24 Сентября 2007, номер 39 (499)