Адель КАЛИНИЧЕНКО

Просто лагерная пыль

Путешествие в историю ГУЛАГа

«Васк in the USSR?» - таков подзаголовок материала, опубликованного в «ЕЭ», № 2 (618), 2010. Речь в нем шла о парадоксальном и противоестественном, на мой взгляд, явлении, а именно - об определенной враждебности, которую испытывает значительная часть российского социума к либерально- демократическим силам общества: прогрессивно мыслящим политикам, журналистам, адвокатам, к правозащитникам и просто к людям, придерживающимся либеральных взглядов. Этот текст я выложила и в своем блоге в ЖЖ.
Не стоит говорить о том, что яростная реакция откликнувшихся блогеров не только подтвердила основные тезисы публикации, но и красноречиво показала уровень культуры и степень толерантности моих оппонентов. Можно было бы грустно улыбнуться, «забанить» грубиянов и забыть: ну что с них взять, если люди эти не направляются «Back in the USSR» - они, похоже, из USSR никуда и не уходили...
Но одну запись я всё же решила не стирать, а дать на нее «развернутый ответ». Итак, блогер pro-kurator написал мне дословно следующее: «Ну  наконец-то Вы и Ваши соратники прозрели! Нет вас. Нет, и не было. И нет вам места в России, нет места в ее истории. И не будет никогда. Только пыль! Мелкая лагерная пыль!»

Черт

Теплоход наш назывался «Латвия», а рейс - «Память». Память - в буквальном смысле. Сибирские реки - печальные берега. Сколько здесь было лагерей, подсчитать невозможно. Зарастают они сейчас деревьями и цветами. Будто старается природа поскорее спрятать этот позор и грех людской от глаз, от неба, от реки.
Участниками рейса «Память» были люди, в общем-то, случайные. Разноликая наша страна, уменьшенная до размеров палубы речного судна, отправилась вниз по Енисею, но в верховья мутной и страшной истории российского государства.
Мы подплывали к Курейке.
В Курейке Сталин отбывал ссылку вместе со Свердловым, за обедом в суп ему плевал. Тот жаловался по инстанциям: мол, так и так, не могу с таким хулиганом, как Джугашвили, жить. За что мне это двойное наказание?
Не сошлись характерами со Свердловым, зато сошелся с дочкой крестьянина, в доме которого Сталин жил, с Лидией Перепрыгиной. Сына она от Иосифа прижила. Экскурсовод в Туруханске Светлана Прокопьевна Ростомашвили в первой же фразе предупредила: «О Сталине говорить буду только хорошее, не подстраиваясь под наше время. Кому это не по сердцу - не слушайте». О деталях взаимоотношений Иосифа Виссарионовича с Лидией Перепрыгиной Светлана Прокопьевна распространяться не хотела: «Не могу. Не имею права». При этих словах лицо женщины приобрело такое строго- торжественное выражение, будто это была государственная тайна, за хранение которой она может быть представлена к правительственной награде.
- Ну, пожалуйста, мы вас очень просим, - заканючили туристы.
Дрогнуло сердце экскурсовода, и она рассказала (ну, естественно, не для печати, чтобы не бросить тень на великого человека). Сталин с матерью своего сына не обвенчался, хотя любил ее «больше жизни». Но дело, которому предстояло жизнь отдать, не позволяло ему в то сложное время сочетаться законным браком с матерью своего ребенка.
Сын, «странный человек», не признавал отца, сменил фамилию, хотя внешне как две капли воды был похож на Сталина. Закончил Новокузнецкий политехнический институт и исчез. Да так, что никто не знает, где он сейчас.
А вот обычная, каких множество, запись из книги отзывов: «В подобных маленьких музеях, отражающих жизнь замечательных людей, верных делу партии большевиков, формируется человек нашей эпохи». И подпись: «Бывший сотрудник КГБ СССР Игнатьев». И рядом с этим восторженным отзывом одна запись «не в тему»: «Пора бы уже закрыть этот псевдомузей великомучеников РСДРП, накинувших петлю Гулага на шею народа». Ему возражает гневный оппонент: «Эту запись сделал пассажир теплохода „Бородин". Чувствуется, что у него черная душа и подлое сердце». Примечательно, что спор двух идеологических противников был анонимен. Первый, написавший точные и смелые слова, побоялся, как и второй, «заложивший» его, поставить свою подпись.
Вот оно, общее прекрасное наследие, доставшееся и тем, кто прозрел, и тем, кто незряч.
В черной пучине енисейских вод долгие годы лежал Сталин - статуя «командора». В 1953 г. многометровый памятник ему был снят с пьедестала и утоплен в реке. А люди потом на палубах судов, подплывая к Курейке, видели сквозь толщу воды суровый лик и величественную фигуру «отца народов». Разные чувства вызывала эта ирреальная картина: негодование, мистический страх, пустопорожнее веселье...
Стояли мы в Курейке недолго. Поселок этот, в конце 40-х разросшийся и окрепший, сейчас являет собой грустное зрелище: заброшенные дома, разрушенные теплицы, ржавые мертвые трактора прямо на улицах. Раньше поселок обслуживал и кормил работников музея и его гостей, которые сюда наведывались с каждым проходящим по Енисею судном. Сейчас картина мистическая - что-то из «Сталкера» по Тарковскому. Паркетный пол пантеона, и тут же кругом - вода, остатки былого величия и полное жутковатое запустение.
Я даже где-то на уровне подсознания искала глазами чертополох. Он бы вписался в эту странную обитель. Чертополоха не было. Была черемуха, величиной цветущих гроздьев напоминающая белую сирень. И суетливые ласточки, слепившие свои гнезда под сводом крыши пантеона. Раньше гнезда сбивали шестами, чтобы не оскверняли священного места. Но победили всё же ласточки.
«Урок всем тиранам!» - гласила надпись, соседствующая с другой - «Слава Сталину!». Сколько еще намечено уроков в расписании российской истории? И когда уже, наконец, наступит долгожданная большая перемена?
С годами Сталина покрыли ил и песок, и все подумали, что в одну и ту же реку не только нельзя войти дважды, но и выйти из реки, пусть даже в каком-то новом обличье (к примеру, «продуктивного менеджера») «командору» уже не удастся.

Вам воздастся

В ладном старинном селе Костино, где довелось Иосифу Виссарионовичу тоже пожить год в ссылке, я пыталась найти хотя бы то место, где стоял некогда дом, в котором жил Сталин. Но жители на одном краю села махали в сторону другого конца, где точно так же небрежно кивали на противоположный. А некоторые вообще открещивались: «Наговор это. Не жил он здесь никогда».
Зато сейчас живет. Да не один, а много. Самые распространенные собачьи клички тут - Сталин и Иоська. Кто первым окрестил пса своего Сталиным, неизвестно. Но был этот человек явно крепкий, сумевший переплавить в своих клетках безграничное раболепие перед полубогом в веселую насмешку над нечистой силой.
Во время второй (дай Бог, не последней) оттепели начала 90-х красноярский «Мемориал» опубликовал в местной прессе данные на 6731 репрессированного красноярца. А всего через Красноярск, через его знаменитую Злобинскую пересылку прошли (только согласно официальной статистике) 1 017 000 врагов народа. Не считая раскулаченных и депортированных, которых высаживали тысячами в глухих безлюдных местах без продовольствия, без инструментов, то есть вообще без шансов выжить. Это были, в основном, женщины, старики и дети. Уцелели лишь те из них, кому посчастливилось быть выкинутыми на берег недалеко от человеческого жилья. Все баржи, все пароходы по дешевой Енисейской транспортной магистрали везли сплошным потоком людей. На заклание...
Города Ачинск, Канск, Минусинск, Енисейск получили титул «расстрельных городов». Здесь расстреливали. Владимир Георгиевич Сиротинин, председатель красноярского общества «Мемориал» как-то, рассказывая, наугад вынимал и показывал мне карточки из своей картотеки репрессированных, маленькие капельки из кровавого океана: «враги народа» отец и сын Карецкие, Николай и Виктор, - ломовые извозчики, Рахлицкий - преподаватель черчения, Свищев - крестьянин деревни Свищево... Список можно сколь угодно долго продолжать, но нельзя закончить.
Гигантская эта мясорубка обслуживалась кем-то. И список этих «кого-то» так же бесконечен, как и список их жертв. Был в этом списке, к примеру, начальник штрафного лагеря, который ежедневно строил заключенных и каждого седьмого расстреливал. Особую слабость питал к женщинам. Всем женщинам выбивал зубы. Когда расстреливал и истязал, у него текла слюна. Выйдя на пенсию, устроился работать фотокором в одну из сибирских районок.
В бытность мою студенткой Ленинградского университета мне довелось однажды присутствовать на очень необычной, возможно, даже уникальной встрече. В зале экономического факультета встретились те преподаватели, кого в свое время ошельмовали и посадили, с теми, по чьим доносам это было сделано. А именно: с профессором Моисеенко, преподававшим там до самого своего ухода на пенсию, а также с его коллегой и единомышленницей - Михеевой. Очень пожилые, солидные люди стояли на сцене и по-комсомольски бойко и яростно обличали своих идейных врагов. Ни раскаяния, ни даже тени сомнения в былой правоте не было в их словах.
Спираль времени сжалась. Мы очутились в другой эпохе. Зловеще непримиримой, безжалостной, людоедской. Казалось, сбить эту ярость можно только адекватной по силе агрессии и ненависти атакующей отповедью. Но вышла к микрофону пожилая женщина и спокойно сказала: «Знаете, я всю жизнь ждала этого судного дня. (Ее по доносу Михеевой в свое время пытали в подвалах КГБ. Была очная ставка с доносительницей. Затем был лагерь. Искалеченная, сломанная судьба.) Я мечтала когда-нибудь посмотреть вам в глаза, сказать вам - кто вы есть. Не буду. Мне вас по-человечески жаль. Есть Судия, и вам воздастся».

География - наука зэковская

Старенького дворника детского сада в Туруханске Анатолия Никитича Спиридонова двенадцатилетним мальчиком посадили «за дело». Как забрали мать с отцом - «врагов народа», стал он с голоду помирать. Однажды ночью курицу своровал, вот и получил свои пять лет. Вышел - опять сел, потом опять.
«По всем енисейским низам повозили, где я только не был! География - наука не дворянская, она - наука зэковская, - сухонький старик, юродивый, с шутками да с прибаутками рассказывал мне свою горемычную жизнь. - Зато сейчас на воле». Сказал он и расцвел. Мол, всю жизнь шел к этому необычному, противоестественному для человека состоянию.
- Женаты?
- Женат, - ответил еще более гордо.
- А как жену звать?
Вмиг улыбка стерлась:
- Не могу говорить! Это вам зачем? Кто вас прислал? Жена у меня не сидела, и вообще хорошая женщина. А мне работать надо, двор подметать. Идите, гражданочка, идите, не положено мне с посторонними разговаривать.
Я ушла, обернулась. Он искоса смотрел мне вслед. Что померещилось этому старому, больному, несчастному человеку в моем приходе? Как, видать, ругал он себя за отсутствие бдительности и чрезмерную разговорчивость... Ох уж этот наш страх, появляющийся откуда ни возьмись, прямо из воздуха, крепко на нем, видать, настоянного.

«Наш паровоз, вперед лети!»

Он немного не доехал до «коммуны», этот наш паровоз, остановился посреди тайги. И стоит как вкопанный. Даже кажется, что нет под его колесами ни рельсов, ни шпал. Но они есть, просто перебинтованы сверху травой и корнями, цветами да лесными ягодами.
Мы в Ермаково. Здесь было лагуправление стройки 503. В 1948 г. высочайшим повелением Сталина было предписано построить железную дорогу Салехард - Игарка протяженностью 1200 км. К 1953 г. уже на 800 км ездили поезда. Через Обь и Енисей ходили купленные в Англии паромы. Зимой рельсы пролегали по льду. В Ермакове жили 18 тыс. человек, обслуживавших две электростанции, семь котельных, три бани, портовые строения, производственные цеха, больницу, школу... Весь этот поселок вольнонаемных содержал гирлянду лагерей, расположенных через каждые семь-десять километров трассы.
Все удобства: клуб, столовая с семью котлами, вошебойка для уничтожения паразитов и бараки, бараки, бараки с ровными рядами нар. На стенах - истлевшие фуфайки, шапки, варежки. На полу - скрюченные сапоги. В одном из бараков нары мне показались непомерно маленькими. Пригляделась. Господи, так это же детские спальные места! А вот и кусочек детского ситцевого платьица, обшитого вместо кружев - марлечкой.
В другом, «взрослом» бараке я нашла на полу листочек в клеточку. На нем была обведена детская ручка и написаны большие буквы: «Мама, я очин хачу тиба видет». Кому из двоих повезло больше: той девочке, чье арестантское платьице родная мама обшила марлей, или той, другой, что писала маме письмо «с воли»?
После поездки в лагерь мы отправились в сам поселок Ермаково. Комары летали не тучами. Черными стенами вставали вокруг нас и не пищали, а выли, как волки. Десятки прекрасных добротных пустых домов. Скрипели вслед нам незапертые двери. Стонал от тоски по жизни мертвый поселок.
Мы зашли в бывшую больницу.
- Здесь работали расконвоированные врачи, - сказала Тамара Николаевна Белобородова, всё детство которой прошло в этом поселке. - Эти люди были частью нашего мира, нашего детского сознания. Нам не виделось тогда в этом делении на вольных и заключенных ничего плохого и противоестественного. Казалось, именно так и должна быть устроена жизнь...
Мы возвращались на судно. Издали слышна была музыка. На палубе полным ходом шла дискотека, лихо отплясывали туристы. Кто-то из команды крикнул в нашу сторону:
- Где столько ходите, комаров кормите? Попрыгали бы лучше вместе со всеми.
Я спросила Сиротинина: почему все так безразличны к тому, что мы видим здесь? И как можно, к примеру, здесь танцевать?
- А всё просто, - ответил он, - не только Тамара Николаевна, выросшая фактически в условиях лагеря, - вся страна сжилась, смирилась с этим расслоением нормального человеческого бытия. Людей десятки лет приучали к тому, что да, были репрессии. Ну и что? Лес рубят, щепки летят.
Случись что, начнись всё снова, опять будут смотреть философски: лес рубят... Летаргия нравственности. Не добудиться.

Тайна розовой чайки

В статье «Неизбежность прогресса» А. Д. Сахаров писал о том, что необходимо не только уберечь всех родившихся людей от излишних страданий и преждевременной смерти, но и сохранить в человеке человеческое...
В Игарском краеведческом музее меня поразила фотография редкой птицы -розовой чайки, прилетающей на Таймыр по весне. А вот где она переживает заполярную зиму, ученым неизвестно. Как сохранялось в этом аду и стуже в человеке человеческое, в каких укромных уголках сберегалось, чем подпитывалось, чтоб не раствориться в муках и не превратиться в свою противоположность, - то тайна, схожая с тайной розовой чайки. В Норильске сидела Ефросинья Керсновская, оставившая о той эпохе убийственный документ - свои обезоруживающе страшные рисунки, где натурщицей была исполненная людских мук, ничем не прикрытая лагерная жизнь. Ольга Бенуа, Елизавета Драбкина, Давид Кугультинов, ученые Розанов и Федоровский - несть числа розовым чайкам!
В 1953 г., сразу после смерти Сталина, в производственном руднике Медвежий ручей началась забастовка. Заключенные требовали пересмотра дел и амнистии. К бастующим мужчинам присоединились и женщины. Они набили стекол, взяли мешочки с осколками и пошли на автоматчиков, бросая в них стекло. Амнистия наступила только для «социально близких» - уголовников. «Социально далеких» после неслыханного за всю историю ГУЛАГа бунта кого расстреляли, кого сослали в другие лагеря - на Колыму и в Караганду.
Огромная, на километры раскинувшаяся здесь пустыня у подножия заброшенного рудника - это кладбище погибших людей. Их закапывали здесь. Не хоронили, а именно закапывали. Десятками, а то и сотнями в день.
Даже официальная цифра погребенных колеблется от ста тысяч до миллиона. Но не сыщете вы здесь ни одного надгробия, ни одного могильного холмика. Вряд ли на всей нашей планете есть еще одно такое же страшное в своем презрении к человеческой жизни и смерти кладбище. Каждый день из недр его ветром и дождем выдуваются и вымываются кости. Останки прохожие собирают в деревянный ящик, что стоит подле большого деревянного креста, одного на весь погост. Захоранивают кости снова тут же. Крест этот, как и маленькую часовенку, соорудили в начале 90-х на свои личные средства норильские бизнесмены. Ни у государства, ни у комбината даже на самый простенький символический мемориал денег не нашлось.
В одном из бараков на полу я подобрала маленькую стеклянную чернильницу. Кто и что не дописал, макая в нее перо? Дописать, однако, всё, что не дописано, уже невозможно. У этой драмы - миллионы не увидевших свет томов. Я привезла эту чернильницу домой, и, покуда пишу, свое перо буду макать именно в ее чернила. И не блогеру с ником pro-kurator судить, какой «человеческий материал» с какими мыслями и словами нужен сегодняшней России, а какой - нет. Не ему и не другим опричникам посвящались и эти заметки - серийных убийц (даже если пока потенциальных) словами не проймешь.
Я рассказала о краешком глаза увиденной «лагерной пыли» тем людям, кого духовные наследники гулаговских вертухаев и палачей снова мечтают в эту пыль превратить. И даже при этом не стесняются свои мечтания артикулировать членораздельно и недвусмысленно...
К чему бы это?

«Европа-Экспресс»
1 Марта 2010, номер 10 (626)