Сергей ГАВРИЛОВ

«Тихая музыка требует бдительности»

Интервью с одним из самых значительных композиторов современности Валентином Сильвестровым

Берлин, Бонн, Мюнхен, Лондон, Базель - вот лишь очень краткий перечень городов мира, где проходили важнейшие концерты-представления музыки украинского композитора, киевлянина Валентина Сильвестрова.
Его творчество уже не раз становилось основной темой крупных международных фестивалей. Диски с музыкой Валентина Васильевича издают известнейшие фирмы звукозаписи - только в каталоге ECM уже набралось семь сильвестровских альбомов. За последние полтора десятилетия мир всё более очаровывается творениями композитора.
В программе закончившегося 29 марта берлинского фестиваля актуальной музыки MaerzMusik был концерт-портрет, посвященный творчеству Сильвестрова. Его цикл «Мелодии мгновений» очень проникновенно исполнили скрипачка Богдана Пивненко и пианист Валерий Матюхин. Затем сам Валентин Васильевич сыграл свои фортепьянные багатели. Сильвестров довольно активно посещал фестивальные концерты, и где-то на экваторе форума мы подробно поговорили об особенностях творчества композитора.

- В наше время, когда речи становятся всё более громкими, а жесты всё более широкими, ваша музыка подсказывает, что можно общаться спокойно, без надрыва, вслушиваясь в слова друг друга, сопереживая собеседнику. У вас был цикл «Тихие песни», а в буклете диска с программой «Мелодии мгновений» есть рекомендация: «При прослушивании музыка должна звучать легко и прозрачно, словно издалека». Мне кажется, что сейчас это основной лейтмотив вашего творчества.

- Бывает музыка, которая может идти, не оглядываясь - как на известной фотографии Ленин шагает впереди, а Крупская еле поспевает. А он идет, не оглядываясь и не заботясь, может, с ней уже припадок случился, - супружеская пара такая. Но есть музыка, которая считается с моим существованием. Она предлагает мне содружество. Такая музыка будто идет вперед и оглядывается. Она останавливается, у нее есть пауза, когда ты можешь не то чтобы ее догнать, но как-то прореагировать. Такая музыка действует в особой зоне, откуда ты выходишь преображенный не потому, что тебя накачали какими-то высокими идеями, а потому, что тебе дали возможность свой асфальтированный разум, этот чердак, который завален всякими понятиями, расчистить для вслушивания. Пафос тихой музыки заключается не в том, чтобы ласковые колыбельные петь, а в том, чтобы научить вслушиваться. Тихая музыка требует бдительности, иначе ты засыпаешь. Громкая музыка - это как звуковая завеса, под прикрытием которой можно всё что угодно делать. Когда я сочиняю, то вслушиваюсь после каждого звука, чтобы он мне опять ответил. И тогда возникает не просто умственный путь создания музыки, а путь, отображенный в слухе. Сейчас много «бумажной» музыки. Она организована понятийным способом. И существует, пока звучит, пока машут крыльями эти чайки-дирижеры. Они машут, и мы чувствуем, будто летим. Но вот дирижер опускает руки, и выясняется, что мы никуда не прилетели. Это музыка без памяти. Она организованна, даже убедительна. Если ты музыку записываешь, то в чем причина этой записи? Ты хочешь ее записать, потому что боишься забыть. А музыка должна иметь свою память, она должна себя помнить.

- Во время вашего концерта я обратил внимание, что вы просто великолепный пианист...

- Но только в своем деле.

- По крайней мере, с фразировкой и нюансами у вас настолько всё в порядке, что исполнение выглядит легким, воздушным. Совершенно не видно, что за всем этим стоит серьезный труд. Музыка словно возникает сама по себе. Создается даже впечатление, что это не сочиненное произведение, а импровизация.

- Вот правильно вы затронули эту вещь. Это, конечно, не импровизация. Она в чем заключается? И в джазе, и в раге есть предварительное вступление, когда ты словно настраиваешься, как бы улавливаешь настроение, а потом наступает ритм. Или, допустим, в старинной музыке: речитатив - свободный, а ария - это когда ты уже вышел на финишную прямую и взлетаешь. У меня получается совмещение этого ожидания, вслушивания в то, что должно взлететь. То есть ария уже есть, но она подана в речитативной форме. Для того, чтобы эта структура работала, нужно ее повторить. И когда встречаются повторы с минимальными изменениями, то это дает сигнал, что это не случайность. Тут мир зыбкий, но благодаря повторности и каденцированию он замыкается в какую-то геометрическую фигуру. Хотя поначалу кажется, что музыка свободно движется и что она творится на наших глазах. Тут мелодия, как цветок, расцветает по законам своего рода. Ведь семя знает, что ему суждено быть, например, ромашкой, а не каким-то другим цветком. И музыкальное семя прорастает в нашем слухе. Но для создания ощущения, что будет конечный результат - цветок, а не просто процесс роста, в музыке существует очень простой прием - это период, при помощи которого написаны многие вещи Шопена, его прелюдии и даже этюды. Это первое предложение, потом второе, потом повтор, повтор, повтор и какая-нибудь кода. То есть всё строится по законам, по сути, лирического стихотворения, сонета. Если не услышать этого, то возникает ощущение: «Ну, это уже было у Шумана». Да не было этого у Шумана, и не было этого у Шопена. Если внимательно вслушаться - то, что мы считаем шумановским, было и до него. Просто Шуман дал этому название. Но дело же не в романтизме. Есть словарь музыки как таковой. И романтические фонемы тоже входят в него и уже давно не связаны с романтизмом. Они - отблески человеческой сентиментальности. Это словарь душевной жизни, который открыли романтики. Но то же самое присутствует и у Баха, который не являлся романтиком. Вспомните, например, его альтовую знаменитую арию из «Страстей по Матфею» («Erbarme dich». - С. Г.) И сравните ее с песней «Ямщик не гони лошадей», которую любят цыгане петь. В ней тоже сентиментальность есть. У Баха это печальная ария, связанная с темой страдания. А цыгане часто поют о печальной разлуке, любви и других страстях. И эти две темы совпали по линии определенного музыкального словаря. Мы сейчас с вами разговариваем на языке Пушкина и Тютчева. Нам скажут: «А что же вы на устаревшем языке разговариваете? Это же не актуально». Но мы, худо или бедно понимаем друг друга. И если ты говоришь на определенном языке, то вынужден считаться с его правилами. И это не является традиционностью. Это просто является условием жизни. Это всё равно, что сказать: «Традиционность - это то, что мы воздухом дышим». Да, это традиционность. Может быть, можно от нее и отказаться и не воздухом дышать? Вот если уберешь традиционность такого рода, то не будет музыки, а будет просто работа со звуком. Но работа со звуком - это совсем другое.

- На каком-то этапе я заметил, что даже в области авангардной музыки движение словно остановилось, поскольку композиторы пользуются определенными приемами, которые можно назвать стандартными кирпичиками. И при этом нарочито избегают любого намека на мелодию, словно отрекаются от нее. Но на примере ваших сочинений я ощутил, что музыка может быть и актуальной, и показывающей, что пути поиска мелодизма не исчерпаны.

- Тут получается, что не в мелодии дело. Просто мелодия и ритм - это категории музыки как искусства. Считалось, что мелодизм - это ушедшее. Осталась не мелодия, а мелодичность. Но мелодичность - это структура. А мелодия - это сущность. Это геометрия. И мелодия - это такая вещь, которая может быть представителем музыки как таковой. Мелодия должна быть организована и ритмически, иначе она расплывается. А мелодичность есть в природе. Есть она в лае собак, мычании быков, пении птиц. Мелодия - это человеческое изобретение, оно связано с поэзией, с поэтическими формами. Мелодия - это не просто возврат к прошлому, это та граница, где музыка держит последнюю оборону, прежде чем раствориться во всеобщей мелодичности - музыке мира. Мелодия - это невероятно экономная форма, которая собирает всю возможную энергию в какой-то пучок. Это E=mc².

- Мессиан не считал себя принадлежащим к какому-либо конкретному музыкальному течению и подчеркивал, насколько важно творцу обладать стилистической независимостью. Можете ли и вы о себе сказать, что стараетесь держаться в стороне от определенных направлений?

- В начале моего пути можно было сказать, что я принадлежу к кругу тех, кто занимался авангардом. Это слово, знаете, какое-то очень гордое. Авангард - это должно произноситься с горечью. (Смеется.) Мы же знаем, что был авангард рабочего класса и тому подобное. Что же касается моей нынешней музыки... Может, потом меня и зачислят в какую-то категорию. Бабочки летают, но для каждой уже приготовили иголку. И они будут распяты в энциклопедиях под какими-то рубриками. Но на данный момент я не пытаюсь быть ни левым, ни правым. И те и другие влияют на человека, если он не полный олух, когда он проходит стадии обучений и увлечений. Это всё в определенный момент воспринимается как актуальность. Но потом ты вдруг видишь - вот есть столбовая дорога, по которой толпа прет, а рядом маленькая тропинка и такие пейзажи! Она, вроде, тоже ведет вперед. И я увидел, что есть такая тропинка, на которой ты не теряешь нить. Это один момент. И второй момент: в какой-то миг ты начинаешь сочинять, не задумываясь о том, додекафония это или еще что-то. Если ты не пережил это, тебя ожидает графомания и так далее. Или начинаешь мракобесничать, говорить, дескать, метрополии зажрались, а вот мы в провинции сердцем пишем и всякими другими органами. Этот урок я получал, у нас были такие оппоненты, которые сердцем писали, а мы, по их мнению, выдумывали музыку... Когда я сейчас сочиняю свои багатели, то могу сказать, что это тоже современная музыка, но только современные жесты в ней ушли чуть-чуть за сцену. Бывает так, знаете: вот тут навалом соли, а тут - крупица, но более информативная. Хотя она и малозаметная, но берешь ее, и сразу чувствуется вкус. И у меня есть ощущение, что все прежние соли всё же присутствуют в моем творчестве. Я не отрицаю злобно, например, авангард. Есть и такие, что жгли сочинения. Я считаю, что ничего нельзя отвергнуть, путь невозможно зачеркнуть. Он остается с тобой, как бы там ни было.

«Европа-Экспресс»
6 Апреля 2009, номер 15 (579)