Игорь ШЕСТКОВ

Приезд

Москва началась для меня в подозрительном бюро путешествий «Украина». Находилось оно в выкрашенном в белую краску доме на окраине. Рядом с домом были выставлены на продажу подержанные машины. Внутри – странное, неопределенное пространство. Никаких вывесок, указателей. И пахнет гадко. Пустой темный коридор. Справа стена. Слева – полуоткрытая дверь. Из-за двери доносится наглый мужской хохот и женское хихиканье. Нет, это явно не бюро. Поднялся по лестнице на второй этаж. Комната. Стол. На столе несколько туристических проспектов валяются. Компьютера нет. Спросил громко:
– Есть тут кто-нибудь?
Нет ответа. Через пару минут появилась миловидная растерянная девушка славянского типа. Я объяснил ей, что мне нужна виза в Россию. Без визы ведь не въедешь. А чтобы получить визу, нужно иметь официальное приглашение из России. С ним надо тащиться в русское консульство, стоять там в очередях, общаться с его высокомерными сотрудниками.
Девушка взяла фотографию, деньги и немецкий паспорт. Пообещала, что виза будет через три недели:
– Я позвоню.
Она не позвонила. В назначенный срок я сам звонил в проклятое бюро. Три дня. Никто не отвечал. Через два дня лететь, а ни визы, ни паспорта нет. Пошел опять в бюро. Наверху дверь заперта. Спустился вниз, зашел в ту комнату, из которой доносился хохот. Там сидел толстый небритый мужик лет сорока. Чернявый. Рожа красная, пахнет водкой. Глаза трезвые, наглые, но с сидящим в глубине страхом. Спросил у мужика:
– Есть тут кто из бюро путешествий?
– Не знаю, Катька заболела вроде.
– А кто еще ведет дела?
– Не знаю, я к бюро отношения не имею.
– Как Катькина фамилия?
Дома долго листал телефонную книгу, но Катьку в ней так и не нашел. Не было там и бюро. Начал в отчаянье вспоминать, кто меня туда направил. В конце концов нашел я телефон Катьки и даже получил от нее в вечер перед отъездом паспорт с визой. Почему всё, за что мы честно заплатили, приходится с трудностями и унижениями из кого-то выдирать?
Приехал в аэропорт. До отлета три часа. Пассажиров не видно. Только одинокий бородач стоит, опершись о перила, и тоскливо озирается. Всё ясно – и этот летит в Шереметьево. И его тоскливое упорное ожидание – типично русский знак. Россия всегда чего-то ждет, всегда что-то терпит, она лишена настоящего и живет между никак не кончающимся «проклятым прошлым» и никогда не наступающим «светлым будущим».
Объявили регистрацию. Вошел в «предбанник», к девятым воротам. Сел. Небольшое помещение предбанника стало постепенно наполняться пассажирами. Внимание привлекли несколько «новых русских» с шикарно, но вульгарно одетыми дамами. У мужчин сквозь показное достоинство проглядывала криминальная нахрапистость. У женщин доминировала томная усталость от богатства и могущества их мужественных покровителей. Сам не зная зачем, завел идиотский разговор-дискуссию. Спросил рядом сидящего человека средней внешности о том, стало ли лучше в России в последнее время. Тот отвечал невнятно:
– Ну да, стало лучше. А может, и нет. Не знаю я. Вроде лучше…
И замолчал. Зато сидящий спереди, одетый в совершенно дикую дубленку господин забормотал простуженным голосом:
– Что вы спрашиваете? Конечно, лучше не стало. Хуже стало. Разворовали Россию. Предали и разворовали. Дерьмократы. Олигархи. Евреи. Иностранцы. А вы что, не знаете этого? Стонет матушка-Русь. Ну ничего, настанет царство правды. Раскулачат гадов.
– Старая песня, – сказал третий, тот самый бородач. – Никто Россию не разворовывал. В ней всегда воровали и будут воровать. Народ- сволочь – что заслужил, то и получил. Всё идет, как всегда шло. Но, я думаю, всё устаканится и будет лучше.
– А что вы думаете о Путине?
Бородач многозначительно посмотрел на меня и сказал: «Вы ему альтернативу знаете? Значит, и разговор бесполезен. Надеюсь, у него хватит ума прекратить расхищать российские недра и начать что-то производить».
– Альтернатива – честно избранный, достойный президент.
– Избранный? Вы сколько лет на родине не были?
Объявили посадку. Все стали подниматься. Самолет оказался маленький, с одним узким проходом между креслами. Я сел рядом с проходом. И просидел два часа, не вставая, стараясь не реагировать на внешний мир, моля клаустрофобию о пощаде. Когда приземлялись, сердце стучало, как сумасшедший ударник в джаз-оркестре. Майка промокла. Во рту была соленая горечь. Потом полегчало. На ватных ногах, полуоглушенный, с болью в похрустывающих ушах пошел по узкому коридору ко входу в аэропорт. Мелькнула мысль: может быть, сразу улететь назад? Страх замкнутого пространства превратился в страх перед огромной темной страной, из которой я вовремя унес ноги и в которую меня опять неизвестно зачем занесло.
«Я на родине. На родине. На родине. Дикость какая-то. Зачем я приперся? Захотелось посмотреть на оставленный город? Так нечего удивляться, что чувствуешь себя соляным столбом…»
– Вам куда ехать? Вам куда? – толпа кричащих таксистов встречала новоприбывших. Они боролись за клиентов, орали в лицо, хватали за рукав, тащили к машинам.
– 50 долларов! И вы в Москве.
– А за 30 поедешь? На «Юго-Западную».
– Ну, садись.
Еле влез в грязные помятые «Жигули». Москва поразила ночными огнями. В памяти всё еще господствовал темный город конца сентября 1990 г. Черная ночью, а днем серая столица всё еще существовавшего и вовсе не собиравшегося разваливаться Советского Союза. А тут вдруг – море огней. Новые дома выделялись на улицах – как «новые русские» в самолете Берлин – Москва. Огромные, не вписывающиеся во всё еще советский архитектурный ландшафт, с подчеркнутой закругленностью линий, они давили своей неуместностью, слепой мощью. У меня они пробудили приятное чувство узнавания хорошо знакомого старого. Архитектура Москвы во все времена отображала идею безвкусного могущества. Таков отчасти и Кремль, и сталинские высотки, и брежневские жилые районы. Третий Рим пестует свое превосходство над провинцией, над всем миром. Садовое кольцо почти не изменилось. Проспект Вернадского обогатился новыми небоскребами. Вот и мамин дом – 13-этажная коробка с тремя подъездами.
Подошел к подъезду. Путь мне преградила железная дверь с кодовым замком. Набрал код, дверь с клацаньем открылась. Прекрасно! Но дальше еще одна железная дверь. И тоже с кодовым замком. Набрал второй код. Дверь не открывается. Еще раз. Никакого эффекта. Еще раз. Пустой номер. Что делать? Не знаю. Тут только до меня дошло, что в Москве чудовищно холодно – градусов двадцать ниже нуля. А я торчу в неотапливаемом помещении. Полпервого ночи. Помощь нужна, иначе тут и подохнуть можно. Вышел на улицу. Постучал в стекло зарешеченного низкого окна на первом этаже. Кто-то пошевелил противную серую занавеску. Кто – неясно. Темное пятно, даже не силуэт. Донеслось: «Вам чего?»
– Откройте мне, пожалуйста, дверь! У меня код неправильный, я из заграницы приехал, мерзну. Я сын Тамары, проживающей в этом доме…
– Мы чужим не открываем.
– Я не чужой. Позвоните Тане Полесовой, она меня знает. Она живет на пятом этаже с мужем и ребенком.
– Мы чужим не открываем.
– Я – не чужой…
Потом меня осенило – я спросил:
– Гамлет, это ты? Ты же знаешь меня, я Вадим.
Ответ был уничтожающим:
– Гамлет тут двадцать лет не живет!
Молчание. Но я, по-видимому, нажал на нужную кнопку. Через пять минут любезная Таня открыла железную дверь и впустила меня в подъезд. Дала ключи. Предложила помощь. Сообщила правильный код. Вошел в кабину лифта. Какая узкая! И внутри так же пахнет не то потом, не то кошками. По дороге лифт трещал и трясся. Казалось, что он задевает боком за стены и может в любое время мертво застрять. Доехал, наконец, до девятого этажа. Выдрался из лифта. Путь к двери в квартиру преграждала сваренная из мощных стальных прутьев решетка. Открыл и закрыл. Еще квадратный метр пространства перед последней – деревянной, покрытой оборванным дерматином – дверью. Три замка. Не дом, а Кощей Бессмертный. У меня в руках связка с десятью ключами. Два замка сломаны. Ключ в них можно долго крутить без толку. Третий еще держит. Открылся. Горе-горюшко! В отсутствие хозяев в квартире жили чужие люди, но мамина комната была на замке, в ней хранились ее вещи, лежали стопки книг, неразворованный и нерозданный остаток, привезенный сюда при ликвидации моей московской квартиры, картины и много разного барахла. Комната походила на кладовку.
Лег на мамину кровать и попытался заснуть. Скверно пахнущие, слежавшиеся за годы простыни кусали тело, было тяжело дышать. В горле стоял ком от пыли. Понял, что заснуть в этом аду не смогу. Встал, пошел в кухню, нашел какие-то тряпки, замочил их в ванной и начал мыть пол. Сначала в коридоре. Потом в маминой комнате. Работа шла медленно. Пыль лежала жирным двухсантиметровым пластом. И не только на полу, но и на вещах. Из нее вылетали какие-то мошки. Квартира походила на пустынную планету, на которой начало образовываться что-то биологическое. Пыль. Почва небытия, давшая, однако, жизнь мушкам, паучкам, неисчислимым микроорганизмам. Вот оно – будущее. Именно так оно и возникает. Из барахла оставленной жизни. В спальне уехавших хозяев. Засыпая, вспоминал свое первое, неофициальное посещение этой квартиры.
Мне пятнадцать лет. Мы идем от метро вниз по проспекту Вернадского. Лерка в дорогой шубке, я – в синей синтетической куртке. У Лерки в руках ничего нет. У меня – авоська с вином. Четыре бутылки. И коробка тогда еще доступных шоколадных конфет. Ассорти. Пришли. Расселись в креслах. Начали пить. Ни стаканов, ни рюмок не было. Пили из горлышка. Белое, розовое, портвейн. Адская смесь. Закусывали конфетами. Я предложил раздеться. Лерка согласилась. Легли на незастеленный диван. Начались нежности. Четырнадцатилетняя Лерка была еще девушкой. Я хотел лишить ее невинности, но не знал, как подступиться. Лерка крутилась, верещала. Было душно, диван кололся. Ничего у меня не вышло.
Мы сели. Выпили еще. Лерка опьянела и начала нести какой-то вздор. Наше время истекало – в десять Лерка должна была быть дома. Трудно было убедить ее, что необходимо уходить. Еще труднее одеть. Лерка не попадала рукой в рукав шубки. Хохотала, плела какую-то чушь. Вышли на улицу. Тут стало легче дышать. Через каждые пятьдесят метров по пути в метро мы останавливались. Лерку рвало, я вытирал ей лицо снегом. В метро нам повезло – милиционеры не заметили состояния Лерки. Ехать всего полчаса, но как долго они тянутся, если тошнит. Довез я Лерку. Доставил до самой квартиры в доме на улице Ферсмана. Позвонил и спрятался. Дверь открыла ее мать, посмотрела на дочь и закричала истошно.
На следующий день мстительная мать Лерки, журналистка, пишущая в газете «Труд» фельетоны на тему нравственности советской молодежи, пришла к моей матери – кто-то в редакции помог найти адрес – жаловаться на то, «что ваш сын делает с моей дочерью». Моя мама отвечала неожиданно сдержанно: «Для вашей дочери честь – встречаться с моим сыном. Если родится ребенок, я воспитаю». Но мне устроила вечером головомойку. Вскоре Лерку выгнали из школы – ее застукали голой и пьяной, с другим школьником, в радиорубке…

«Европа-Экспресс»
12 Января 2009, номер 3 (567)