Владимир КАЦМАН

«Меня ягодицами не удивишь!»

Эксклюзивное интервью с Никитой Михалковым

В кино он бесспорный авторитет. Но стоит только немножко отойти от вопросов профессии, и Михалков сразу принимает образ эдакого барина – веселого, задорного, у которого истинно русская душа – нараспашку. Никита Михалков – фигура, к которой интерес публики не иссякает с того момента, когда в 18-летнем возрасте он прошел-прошагал по Москве.
Сегодня Никите Михалкову – 63, и он давно уже Никита Сергеевич. Признанный классик, искрометный актер, интересный мужчина, кинобарон, противоречивый публичный человек. Последняя характеристика появилась после того, как Никита Михалков начал открыто поддерживать тогда еще президента РФ Владимира Путина. Однако всё же оставим политику и останемся с искусством. Работы Михалкова остро востребованы. Вспомним последние – номинированная на «Оскар» картина «12» и продолжение «Утомленных солнцем». Эта беседа состоялась во время творческих вечеров Михалкова в Киеве.
– В одном из своих интервью вы говорили, что наша эпоха – это эпоха голых королей, которым никто не говорит, что они голые. Кого вы имели в виду, и есть ли люди, которые способны сказать этим голым королям, что они голые?
– Если голому королю, который ходит голый, сказать, что он – голый, это будет довольно глупо: он просто не поверит. Потому что все остальные говорят, что он одет, хорошо причем. Когда я это говорил, то имел в виду наше общее состояние, состояние нашей художественной жизни. Во многом эта проблема заключается в том, что, простите за сленг, понты бегут впереди профессии. Банданы, серьги в ушах-носах, джипы, ботинки, а когда дело доходит до профессии, то оказывается, что ее нет. Профессия размыта быстрыми деньгами, которые приносила реклама. Дело в том, что просвещенный консерватизм – на мой взгляд – единственное здоровое движение для России. Это значит, что ты – как дерево, которое может в разные стороны смотреть ветвями и не бояться ветра, поскольку у тебя мощные корни: традиции, история. Да, вокруг огромное количество «звезд», которые не являются «звездами». Многие снимали кино, потому что были деньги… Я очень люблю абсолютно гениальную мысль Грибоедова: «Колебание умов, ни в чем не твердых». Вот это колебание умов может приводить к чему угодно. У каждого явления есть и позитивные, и негативные стороны. Вот сейчас у нас кризис, который принесет много проблем всем. Но я думаю, что вместе с теми проблемами, которые он принесет тем, кто может снимать кино, он принесет реальные проблемы тем, кто кино снимать не может. Их просто снесет волной.
– Кризис выступит цензором?
– Кризис отсеет недееспособных. Он промоет всё. Вот эти как раз голые короли: вдруг выяснится, что они, в общем-то, не очень хорошо одеты для кризиса.
– Вас лично кризис коснулся? Вы что-то сокращаете во время съемок?
– Я благодарю Бога, что этот кризис начался не тогда, когда мы снимали основную часть фильма «Утомленные солнцем – 2», потому что мы просто его не сняли бы. Сейчас осталось доделать приблизительно 8–10% от общего материала. Снято почти 270 часов. И мы надеемся, что нам хватит тех денег, которые у нас есть. Но то, что мы уже урезаем определенные наши планы, это естественно. Пока непонятно, каким образом будет осуществляться помощь государства. Но она должна быть наиболее плотной, потому что инвестор «приостановился».
– «Утомленные солнцем» были построены на отрицании сталинизма, как системы. А как повлияло на «Утомленные солнцем – 2» то, что в России сейчас есть определенный ренессанс интереса к Сталину? Его в Москве не стесняются называть эффективным менеджером, талантливым руководителем…
– Я думаю, что это просто волнообразное развитие: сначала – опустили, унизили, выкинули, потом на этом месте начинает возникать новое течение: «А почему выкинули? А на самом деле всё не совсем так». У меня нет права судить. Тем более понимаете, какая вещь… Да! Страшные репрессии, чистая правда. Но ведь прожили определенные люди какую-то жизнь, они верили, работали, не покладая рук, воевали. И сказать им, что они прожили жизнь бессмысленно, – это, на мой взгляд, бесчеловечно. И речь идет не о том, чтобы реабилитировать Сталина. А о том, что некий качок в сторону, так сказать, той самой свободы, которая в России, по крайней мере, оканчивается вседозволенностью, требует нового внутреннего витка. Самое главное, чтобы в этом движении было ощущение поступательного развития на основании исторических корней.
– Чем вас сегодня можно по-настоящему удивить? И вообще возможно ли это?
– Очень обидный вопрос. (Улыбается.) Вы считаете – вот такой надутый индюк, которого ничем не удивишь? Меня всем можно удивить! Я хочу удивляться, мне нравится удивляться. Другой вопрос – чего меня хотят удивить и не могут, что только не делают, и ягодицы показывают… Но я с таким наслаждением нахожу человека, которому могу сказать: мне понравилось то, что он сделал. Потому что знаю, что так поступают редко. Например, я позвонил Урганту (Иван Ургант – российский телеведущий. – B. К.) – они с Цекало сделали пародию на фильм «12». Очень смешно!
– В ваших словах сквозит неприятие гламура и глянца…
– Гламур и глянец были во все века, только по-другому назывались. В Римской империи это явление было даже более изощренным, чем сегодня. Вот возьмите нашу прессу. Обложки – о чем? Что мы узнаем о людях, с которыми познакомились посредством телевизора, шоу-бизнеса, кино? Я понимаю: всегда интересна частная жизнь. Но когда это становится естественной ежедневной пищей!.. Ну невозможно же всё время питаться устрицами – с ума сойдешь! Идет смещение ценностей. Сама ценность человека и вообще всё, что связано с русской литературой – с Толстым, с Чеховым, с Достоевским, – размывается. А без этого… Вы знаете – ботокс расползается, груди обвисают, простите меня, и что? Тогда приходится отвечать на самые простые вопросы: родители, дети, болезни, смерть, нищета… И вдруг начинаешь понимать, что всё это – как розовый сон. У меня ощущение, что самые умные из тех, что сейчас так или иначе живут в гламуре, окончат жизнь в монастырях. Туда их должна привести нехватка связи с этим миром, с душой.
– Ваш брат снял «Дядю Ваню» по Чехову (режиссер Андрей Кончаловский. – B. К.). А вы потом – «Неоконченную пьесу для механического пианино». Интересно, случайно ли, что вы и ваш брат обращались к Чехову? И почему в вашем творчестве чеховская тема так сильна?
– Я, может быть, слишком самоуверен, но я чувствую шкурой Бунина, Чехова. Мне иногда кажется, что мне было бы что с ними обсуждать… Чехов был намного глубже, тоньше и хитрее тех, кто, читая его произведения, предполагал, что их понимает. Потому что Чехов – как тропинка в поле, она вроде есть и ее не видно. Мне иногда кажется, что как Пушкин – абсолютный родитель нового русского языка в поэзии, так Чехов – родитель новой русской драматургии. И это такая ошибка, когда его называют «певцом сумерек», – чушь собачья, на мой взгляд! Потрясающий, живой, энергичный, ловелас – террорист в этом смысле с женщинами – и тихушник к тому же, отвечающий посредством текстов своих пьес своим женщинам. Моя мечта – поставить четыре чеховских спектакля: ни слова не меняя, с абсолютно новыми концепциями, как я это понимаю.
– Никто не будет спорить, что Михалков нынче – это бренд, гений, живой классик. В такой ситуации хватает самокритичности?
– Я даю вам честное слово – я не чувствую своих картин, их веса. Я снял – мне нравится. Но я никогда не сидел на 10 коробках задницей и не ждал славы, я всегда шел дальше… Меня научил этому Ежи Кавалерович, потрясающий польский режиссер. Мы как-то сидели, выпивали с ним в московском Доме кино, и он сказал: «Никогда не останавливайся, и если у тебя вышло что-то удачно, то не пытайся сделать так же, делай лучше».

«Европа-Экспресс»
8 Декабря 2008, номер 50 (562)