Юрий ВЕКСЛЕР

«Картинки с выставки»

Русская музыка без акцента

Состоявшийся в берлинской филармонии концерт Deutsches Symphonie-Orchester Berlin подарил публике встречу со всемирно популярными сочинениями – Третьей симфонией Брамса и «Картинками с выставки» Мусоргского в инструментовке Равеля.
Картинки» – ярчайший по музыкальной живописи опус, созданный Равелем в 1922 г. по заказу Сергея Кусевицкого на основе фортепьянной сюиты Модеста Петровича,  – очень не просты для исполнения, особенно для группы духовых инструментов, но оркестр прекрасно справился с этой задачей. Дирижировал им 84-летний всемирно известный французский маэстро Жорж Претр. Он поразил не только исключительной музыкальностью, но и удивительной для его возраста осанкой – абсолютно прямой спиной. Кстати, он дирижировал 31 декабря 2007 г. и 1 января 2008 г. новогодними концертами оркестра Wiener Philharmoniker и стал старейшим дирижером в истории этих знаменитых ярких праздничных акций. А берлинское выступление Претра полностью оправдало ожидания публики и стало праздником «живой» музыки.
Это исполнение музыки Мусоргского навеяло мне воспоминание о том, как потрясли меня «Картинки с выставки», когда 15 лет назад в Мюнхене я побывал на первом в моей жизни концерте в Германии. Мне посчастливилось тогда слушать оркестр Münchner Philharmoniker под руководством Серджиу Челибидаке. Тогда же в Мюнхене я узнал, что, согласно воле дирижера, коллектив почти не записывается в студиях. Записывали оркестр «тайно» (вряд ли маэстро мог этого не заметить) во время концертов. Эти записи появились в продаже только после смерти дирижера. И я даже оты­скал «Картинки», записанные на том концерте, на котором мне довелось присутствовать.
То, что русская музыка Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Прокофьева, Шостаковича, Шнитке и Губайдулиной – часть всемирной музыки, общеизвестно. Но пути проникновения музыки с Востока на Запад, особенно в советское время, были извилистыми. Понимание западными музыкантами русской музыки – это тоже живой процесс. В этом я недавно убедился, слушая рассказ Даниэля Баренбойма, который, беседуя с прессой о музыке Чайковского накануне премьеры новой постановки оперы «Евгений Онегин» в Staatsoper Unter den Linden, рассказал об одном из важнейших в его жизни музыкальных переживаний:
– Исполняя Чайковского, как и других русских композиторов, живших в более позднее время, следует действовать с учетом особенностей этой музыки. Бетховен, Брамс, Брукнер, Верди, Дебюсси, Равель, де Фалья, Альбенис и другие композиторы западноевропейских стран были частью своих национальных культур: немецкой, австрийской, испанской, французской и так далее. Русская культура, и об этом не следует забывать, особенная – она наполовину западная и наполовину восточная, славянская. Ее социальный элемент – народный. И это очень заметно, например, в симфониях Чайковского. Последняя часть его Четвертой симфонии – это интерпретация народной музыки. Но при этом в сочинениях этого композитора есть западноевропейская рафинированная составляющая, как правило, французская или немецкая. Для меня понимание этих разных аспектов музыки Чайковского очень важно.
Феномен его музыки открылся мне в Канаде, где я в начале 1960-х впервые слушал симфонический оркестр Ленинградской филармонии под управлением Евгения Мравинского. Они играли Пятую симфонию. Услышанное не имело ничего общего с представлениями о музыке Чайковского, которые в тот момент бытовали на Западе. Оказалось, что она не была сентиментальной! Я должен сказать, что вообще многому научился у Мравинского. Тот концерт тотально изменил меня как музыканта. Спустя много лет я провел долгий и интересный вечер у Караяна. Это было незадолго до его смерти. В какой-то момент он сказал мне: «Ах, знаете, все говорят о двух величайших дирижерах ХХ столетия, – о Фуртвенглере и Тосканини. Конечно, они были великими дирижерами. Но Мравинский был совершенно особенным». Я был взволнован этим высказыванием и рассказал ему о своем переживании на том концерте в Канаде и о своих мыслях. И Караян сказал, что думает так же, как и я.
В случае с Чайковским для меня было открытием то, что холод, холодность – также могут быть яркими выразительными средствами. Вибрато, передающее «горение» души, – конечно же, мощное выразительное средство. Но если музыка передает ледяной холод, то это производит не менее сильное впечатление. Интерпретация Мравинского дала мне понимание того, что звуковая живопись Чайковского требует определенной строгости исполнения, которая с его музыкой здесь, на Западе, не часто ассоциируется. Считается, что для исполнения музыки Бетховена или Верди есть строгие предписания композиторов, которые нельзя нарушать. А, мол, исполняя Чайковского, который столь эмоционален, можно всё делать как Бог на душу положит. Но это не так. Ибо такое понимание есть не свобода, а анархия. И трудность исполнения Чайковского заключается как раз именно в соблюдении его строгих правил, темпов, приемов звукоизвлечения. Свобода исполнения сохраняется и в этом случае. Но настоящая свобода всегда имеет определенную структуру, в противном случае, как я уже сказал, это – анархия. Исполняя Чайковского, надо следовать строгим указаниям композитора: в его партитурах обозначены почти все нюансы, каждое изменение динамики, каждая смена темпа. Слушающие музыку Чайковского думают, что всё оставлено на волю исполнителя. Но в его партитурах даже минимальное изменение темпа определяется метрономом. Я лично его не обожествляю, но верю в соотношения темпов. Если Чайковский пишет, что должно быть 72 удара метронома в минуту, то я не обязан абсолютно точно следовать этому значению – это зависит от многого, прежде всего от акустики зала. Но если через два такта Чайковский пишет «немного быстрее» и уточняет – 78 ударов в минуту, то пропорция должна быть строго соблюдена. Я не имею права игнорировать эти соотношения. Я убежден, что чем более «романтична» музыка, тем более она нуждается во внутренней логике.

***

Музыкальный руководитель Staatsoper Unter den Linden Даниэль Баренбойм – родившийся в Аргентине сын эмигрантов из России – стал, пожалуй, самым ярким парламентером между музыкальными культурами мира в ХХ в. Даниэль Баренбойм любит свою интернациональную берлинскую труппу, любит своих певцов. Маэстро легко находит со всеми музыкантами общий язык в буквальном смысле этого слова. Солистка Staatsoper Unter den Linden Анна Самуил, одна из любимиц Баренбойма, сказала о нем: «Вообще, маэстро Баренбойм владеет, по-моему, минимум восемью языками. И ему совершенно всё равно, на каком из них говорить. Когда он в хорошем расположении духа, то прекрасно говорит и по-русски, и я вас уверяю, что, в общем-то, без акцента». Так же, «без акцента», исполняет маэстро и русскую музыку.

«Европа-Экспресс»
10 Ноября 2008, номер 46 (558)