Беседовал
Валерий ВЫЖУТОВИЧ
Наедине со всеми
Александр Гельман отметил свое 75-летие
Автор знаменитой пьесы о том, как рабочие отказались от премии, верил в социализм с человеческим лицом. И сейчас продолжает верить. Давнее знакомство, смею думать, давало мне право побеседовать с Александром Гельманом просто «за жизнь», без юбилейных «излишеств».
Он предложил посидеть в рюмочной на Большой Никитской. Взяли по сто с закуской. Над барной стойкой – надпись «Требуйте долива пива после отстоя пены», на столике – пластмассовые тюльпаны в дешевой вазочке. Ностальгическая стилизация, наивная попытка воспроизвести давно выветрившийся отсюда дух советского общепита.
– Частенько сюда захаживаете?
– Довольно часто. Это удобное место. Здесь бывает немало известных людей. Мне здесь нравится. Быстро, недорого… Загляну сюда, выпью рюмочку, посижу немножко. Если приду с кем-то, то поговорим.
– В этой привычке вы схожи с другим драматургом – Александром Володиным. И еще одно совпадение: он тоже писал стихи.
– Драма очень близка к поэзии, потому что и там и тут – страсти. Многие драматурги писали стихи, но не все. Я вот раньше их не писал, начал несколько лет назад. Думаю, это связано с приближением смерти.
– Вас часто посещают мысли о смерти?
– Да. В моем возрасте это нормально. Я как-то задал себе вопрос: хочу ли я умереть во сне? И решил, что нет. А то ведь даже не узнаешь, что ты умираешь.
– Я читал ваше эссе «Репетиция жизни и смерти». Там как раз о том, что есть театр старости со своими жутковатыми, но необходимыми и даже неизбежными репетициями смерти.
– Ты хочешь спросить, репетирую ли я? Нет, но я отдаю себе отчет в том, что это, может быть, последний нравственный экзамен для человека. Надеюсь, что помру достойно. Я когда-то написал пьесу «Наедине со всеми». Это и есть мое сегодняшнее состояние. Я ничего более интересного сейчас не испытываю, чем размышления о моей жизни в связи с ее приближением к завершению.
– Давайте выпьем за то, чтобы оно не скоро наступило.
– Ради бога, я не тороплюсь.
– Вам везло на людей, которые способствовали вашему успеху.
– Да. И первой в этот ряд я бы поставил Таню (кинодраматург Татьяна Калецкая, жена Александра Гельмана. – В. В.). Мы вместе начинали. Не знаю, чего бы я добился, не будь ее рядом. Был период, когда мы испытывали отчаянную нужду: сдавали две комнаты нашей трехкомнатной квартиры, а жили в одной. Хватало в моей жизни и счастливых случайностей.
– Каких, например?
– Например, совершенно случайно редактор «Ленфильма» показал Товстоногову сценарий тогда еще не снятой картины «Премия». Товстоногову сценарий понравился, и вскоре он начал в БДТ репетировать спектакль «Протокол одного заседания». Потом артист Виктор Сергачев, который снимался в «Премии», показал этот сценарий Ефремову. И тот по нему во МХАТе сделал спектакль «Заседание парткома». Оба спектакля вышли почти одновременно с фильмом. Это был крупный успех. Собственно, тогда я и приобрел имя. Затем была еще одна случайность – фильм «Премия» посмотрел в Польше Анджей Вайда. Он позвонил и сказал: «Я хочу заказать вам сценарий». Однако поставить фильм по нашему сценарию Вайде не разрешили. Но вообще с Польшей мне везло. Все мои пьесы там поставлены. По «Скамейке» сняли два фильма. А во Франции семь театров в разных городах поставили эту пьесу. Я смотрел спектакли по моим пьесам даже в Японии и Китае.
– Новых ваших пьес нет сегодня в афишах.
– Я должен закончить две пьесы, но как-то всё тянется… В наше время существует проблема завершения драматургических произведений. Раньше типологическая структура общества была отчетливой, самовозобновляющейся. У героев возникали четкие сверхзадачи. Само время диктовало, чего надо добиваться. Нынешние реалии дают вроде бы не меньше материала для драматурга. Но это всё, мне кажется, неинтересно.
– Что неинтересно?
– Попробую объяснить. Почему в период «оттепели» литература и искусство переживали подлинный подъем, а сегодня, когда свободы стало больше, ощущается дефицит значительных произведений? Потому что тогда мы надеялись: вот расскажем всю правду про Сталина, и возникнет новое, здоровое общество. А сейчас драматургу ничего не остается, как описывать общество, которое давно описано, показано. Имеется великая литература о капитализме. В этом смысле наше искусство обречено на повторы.
– А сегодняшняя российская специфика – это разве не интересно?
– Ну какая специфика? Вся эта специфика – в пьесах Островского. Есть какие-то современные нюансы, но они не столь радикальны, чтобы родить масштабные произведения. Нет оснований для мощного вдохновения. Ну да, лет через 30 мы будем жить примерно так, как 30 лет назад жили финны. Вот и все основания для энтузиазма. Я всё же думаю, что после наших капиталистических опытов мы, даст бог, вернемся к какому-то социализму типа шведского или датского. К социализму с человеческим лицом.
– Вы всё еще верите в социализм с человеческим лицом?
– Да. Почему не верить? Есть убедительные образцы, есть потребность в обществе.
– А когда сочиняли «Премию», вы искренне верили в социалистическую экономику с человеческим лицом бригадира Потапова? Или просто отдавали дань цензуре?
– Цензуру, конечно, учитывать приходилось, хотя гораздо важнее тут были иные соображения… Я был уверен, что демократические перемены в нашей стране могут начаться только сверху. Да, диссиденты вызывали у нас огромное уважение, но мы отдавали себе отчет в том, что этот путь не ведет к реальным переменам. Реальные перемены могут произойти, только если в руководстве страны найдутся люди, понимающие, что дальше так продолжаться не может, и эти люди начнут сверху что-то менять. Мы не думали, что процесс обновления начнется с генсека КПСС. Но мы видели высокопоставленных лиц, которые приходили на спектакли «Современника», Таганки. Мы видели, что в руководящем слое этой власти есть совестливые люди. Нам многие говорили: «На кого вы надеетесь? Вы думаете, в этой партии есть люди, способные сделать что-то толковое?» Эти вопросы адресовались прежде всего Ефремову. Он отвечал: «А на что еще надеяться?» Я помню, когда репетировали «Обратную связь», Смоктуновский, игравший продвинутого, как сказали бы сейчас, секретаря обкома, спросил меня: «Саша, вы действительно думаете, что секретарь обкома может высказывать такие мысли?» Я ответил: «Да, я так думаю. Если так не думать, тогда вообще полная безнадега». Иннокентий Михайлович посмотрел на меня недоверчиво, но потом, когда началась перестройка, мы как-то в театре выпивали, он подошел ко мне и говорит: «Саша, вы оказались правы». Да, жизнь подтвердила нашу правоту: перемены в стране начал не кто-нибудь, а сам генсек Горбачев.
– Горбачев – человек компромисса. Вы тоже не склонны к радикализму. Ваша давняя дружба с Михаилом Сергеевичем возникла на этом фундаменте?
– Не только. Мы люди одного поколения, дети «оттепели». Что же касается компромисса, то он сегодня, мне кажется, остро необходим. В СССР компромисс считался чем-то позорным. На самом же деле он заложен в самой природе человека. Когда человек живет, зная, что рано или поздно умрет, это самый фундаментальный компромисс. Нельзя считать, что борьба – это хорошо, а компромисс – это плохо. Только в их сочетании и продвигается жизнь. Компромисс – такая же полноправная жизненная позиция, как и борьба.
– Для вас существуют пределы компромисса?
– Конечно. Мне часто приходилось сталкиваться с цензурой, и наступал момент, когда я говорил: «Всё, далее никаких изъятий и сокращений. Не нравится – ваше дело. Но в оскопленном виде я пьесу на сцену не выпущу». Но, должен заметить, в застойное время цензура была вялой. Мы вычеркивали какие-то фразы на сдаче и на премьере, а на последующих спектаклях почти всё восстанавливали, потому что никто из приемщиков больше спектакль не смотрел. Цензоры исполняли свои обязанности формально, застой пронизал всё общество.
– Как вы себя чувствуете в новой культурной ситуации?
– Я бы так сказал: она мне интересна, но я ей не интересен.
– Ну да, не востребован политический театр.
– Он был бы востребован, если б существовал.
– А почему его нет?
– Потому что замалчиваются острейшие политические проблемы в стране и мире.
– Вы сожалеете, что театр перестал быть общественной кафедрой?
– Сожалею. Ведь есть явления и политические фигуры, достойные исследования средствами театра. Скажем, Чубайс. Или, допустим, Жириновский. Представляешь, какая могла бы получиться сатирическая комедия! Причем не только герой подвергался бы сатирическому рассмотрению, но и общество, которым такому герою удается манипулировать.
– Вы думаете, у такого театра будет зритель?
– А почему нет? Неправда, будто политический театр перестал пользоваться зрительским спросом. Другое дело, что проблемы усложнились. Чем была «Премия»? Это, в сущности, был переведенный на язык театра и кино учебник политэкономии советского социализма для дураков. Он помогал разобраться, почему при этом строе всё делается так, а не иначе, почему у нас всё наперекосяк, не так, как в нормальном мире.
– Почему же, по-вашему, отечественный театр сторонится сегодня политики?
– Думаю, от робости, от сосредоточенности на коммерческих интересах, от утраты гражданских позиций.
– Социологи периодически задают гражданам вопрос: «При каком правителе вам лучше жилось?» Вот вы бы что ответили?
– При советской власти писатели были крепко привязаны к политической эпохе, к тому, какая «погода на дворе». Писательское творчество так и делится на периоды: при Сталине, при Хрущеве… Но это же ужасно! Мне не много уже осталось, и этот остаток моих дней я хочу прожить не в «эпоху Медведева», а в собственном человеческом измерении. Я, слава богу, в здравом уме, с удовольствием смотрю на женщин, с радостью читаю интересные книги, пишу стихи. Но я всё еще не могу до конца отвязаться от застарелой привычки измерять свою жизнь этапами в истории страны. В этом виновата советская власть, и я ей этого никогда не прощу.
САМАЯ ТРУДНАЯ РАБОТА
А. Гельман родился в 1933 г. в Румынии (сейчас эта территория входит в состав Молдавии). Во время Великой Отечественной войны был в гетто в Украине, где погибли почти все его родные. После войны служил в армии, работал помощником мастера на чулочной фабрике, фрезеровщиком на заводе в Кишиневе. В 1960 г. поступил на заочное отделение Кишиневского университета.
Первые публикации Александра Гельмана появились в ленинградских газетах «Смена» и «Строительный рабочий». В 1970 г. вышел первый фильм по его сценарию «Ночная смена», спустя четыре года – «Ксения, любимая жена Федора» и «Считайте меня взрослым», написанные в соавторстве с Т. Калецкой. В 1975 г. Гельман написал сценарий фильма «Премия», который год спустя получил Государственную премию СССР. Георгий Товстоногов и Олег Ефремов поставили по нему спектакли. Все последующие пьесы Гельмана шли во МХАТе.В конце 1980-х Александр Гельман поддержал усилия тех, кто видел перспективу в идее «социализма с человеческим лицом». В 1987 г. он стал секретарем Союза театральных деятелей и занимал этот пост до 1996-го. В 1990-м вошел в состав ЦК КПСС, входил в состав совета учредителей и наблюдательный совет газеты «Московские новости».Ни при советской власти, ни после нее Александр Гельман не был ни оппозиционером, ни лоялистом. Ни левым, ни правым, ни центристом. Он взял на себя самую трудную работу – быть умным и совестливым писателем. Работа продолжается.
«Европа-Экспресс»
10 Ноября 2008, номер 46 (558)
Номер 46 (558)
