Адель КАЛИНИЧЕНКО

«Замерзшие окна» в Россию

Яков Шлейхер «добирался домой» больше половины своей жизни

Десятилетним мальчиком он уехал с родителями в Германию. И слово «Россия» с тех пор постепенно стало обозначать для него лишь сохранившиеся в памяти двор и ватагу мальчишек, хотя Яков и понимал, что Россия на самом деле «несколько больше», чем это нелепое, сжатое многоэтажками пространство, где мальчишкой он играл с друзьями в футбол и лазал по деревьям. Но, как писал Александр Грин, «рано или поздно, под старость или в расцвете лет Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел этот зов...»
При -50°C пельмени хохочут от радости, медведь пляшет „Казачок", а матрешки по ранжиру сигают в самогон. В голове - русский сумбур. Я еду в Москву - столицу страны, которая вот уже несколько недель занимает все мои мысли. После 11 лет, в течение которых я почти не вспоминал о России, во мне проснулось русское - с необъяснимой тоской и чувством родины, удивляющим меня самого. К этому добавилось любопытство. И вот поездка - дело решенное.
В Москве я не был никогда. От моего родного сибирского города до нее  поездом - два дня пути, и для нас Москва тогда была почти недостижима. Как и Европа, мой сегодняшний дом, куда я в 10-летнем возрасте приехал с родителями.
После бессонной ночи в автобусе я прибываю в Москву».
Эти слова в документальном фильме «Замерзшие окна» произносит голос за кадром. Это голос Якова, приехавшего в Москву с кинокамерой в руках, чтобы потом показать другим, таким же, как он, иностранцам в родной стране, свою Россию. Когда-то в той России, где прожили большую часть своей жизни его родители (мама русская, папа - российский немец), была популярна песня «С чего начинается Родина» в исполнении Марка Бернеса. А ведь риторический вопрос этой песни для сотен тысяч молодых людей во многих странах более чем непрост. Я имею в виду наших детей, увезенных нами из республик бывшего Советского Союза, и с помощью своих детских воспоминаний, а также телевидения и родительских рассказов воссоздающих в своем воображении собственную Россию (Казахстан, Украину и т. д.). Они - странные пришельцы. Наши дети - в большей или меньшей степени иностранцы, как здесь, так и там, где когда-то родились. И свидания с родиной, в смысле места рождения, для них - сложный опыт приобщения к непрожитой, но гипотетически возможной жизни.
Итак, с чего начинается Родина для гражданина Германии Якова Шлейхера, устремившегося «в поисках утраченного времени» в далекую и неведомую Россию?
«Просто подавляющие массы людей. Они заполняют подземные переходы и на поверхности снова распадаются на маленькие, быстрые частички. Удивительно, что жители Москвы всегда очень спешат. У них даже нет времени заметить тысячи других людей, мимо которых они проносятся по улицам, к которым притиснуты в переполненных вагонах метро. Мне кажется, что весь город охвачен бесстрастной суетой. Это удивляет и гипнотизирует одновременно.
В вагонах метро шумно, душно - и в часы пик - ужасно тесно. Однако именно здесь мне удается отдохнуть. Здесь, внизу, мне не приходится натыкаться на множество невидимых стен. В нескольких метрах надо мною люди используют каждый свободный метр, чтобы как можно больше дистанцироваться друг от друга. За охраной и паспортным контролем укрываются те, кто может себе это позволить. А менее состоятельные гордятся уже тем, что у них есть собственная машина. Ведь им не приходится ездить в метро с „простыми" людьми.
Пестрые рекламные щиты и вывески магазинов похожи на нелепые наклейки. Плакаты нечеловеческих размеров кричат о растущем благосостоянии, но, похоже, это не может осчастливить бегущих мимо людей».
За некоторой отстраненностью повествования и почти детским удивлением автора кроется его сочувствие и даже какая-то нежность. Но он как будто находится за стеклом, хотя и по-детски любознательно прилипает к этому стеклу носом, прикладывает к нему свои ладони, чтобы дотронуться, ухватить эту ускользающую, изменчивую натуру. Она не дается в руки, убегает. Но как здесь самоценны и эта попытка, и внимательный и добрый взгляд, пусть даже и вслед. Больше того. Для живущих там, на том берегу нашего прошлого, привычно существует параллельный, неприкасаемый мир. Он включает в себя и бездомных животных, и, увы, бездомных людей, и беспризорных детей, и бедствующих стариков, которых чувство голода заставляет что-то искать в мусорных баках, и нищих с обезоруживающими своей наивной и одновременно отталкивающей хитростью табличками: «Помогите, люди добрые. Умерла мама», «Болен ребенок». Нормальный инстинкт сохранения своего душевного равновесия заставляет людей привычно не видеть, отворачиваться, проходить мимо. Их слишком много, этих несчастных, голодных и неприкаянных людей. Если плотно не зачехлить своё сердце, оно не выдержит. Вот и становится народ жестоким и черствым, несмотря на свою природную предрасположенность к милосердию. Яков Шлейхер по своим корням, по природе своей - частичка этого народа, но не выработавший в себе защитного иммунитета безучастности. И он останавливается там, где остальные пробегают мимо, и замечает то, что другие стараются не заметить:
«Каждый раз, когда их вижу, я включаю камеру (речь идет о московских бродячих собаках. - Прим. ред.). Их так много, что они могли бы заселить отдельный город. Могли бы, но, конечно, никогда этого не сделают. Они полностью зависят от людей. Их видишь повсюду, где есть еда и тепло. Без них немыслимы станции московского метро. Я видел их очень много, но ни разу не заметил среди них мелких особей. Это исключительно крупные и сильные звери. Только такие и выживают. В их больших глазах можно многое прочесть. Но ошибается тот, кто думает, что они хотят разжалобить. Они не знают, что такое жалость. Там, где они живут, господствует принцип силы. Другого они не знают.
На вокзале, едва я вышел из автобуса, состоялось мое первое московское знакомство. Ко мне подошел изрядно подвыпивший человек и рассказал мне свою историю. Несколько дней назад он приехал в Москву, чтобы найти здесь работу. Он нелегально пристроился грузчиком на вокзале, а на следующий день его проверила милиция, забрав последние деньги. Он остался без работы и без копейки на обратный билет. Где-то там, в глубинке, у него есть квартира, которая бесполезна в Москве, и нет никого, кто бы хотел ему помочь. Так за несколько дней он превратился в бомжа. Излив душу, этот человек не попросил у меня денег, а просто ушел, поблагодарив за то, что я его выслушал».
Яков с наивной безжалостностью мальчика из «Голого короля» подмечает и произносит свои простодушные, но оттого еще более суровые приговоры. Этот вояж в неведомое прошлое молодой человек, насколько я понимаю, предпринял, имея в кармане очень скромную сумму. И потому во время своего турне обретался по квартирам знакомых, а иногда и очень мало знакомых людей. Но нет худа без добра: именно скитания по московским хрущевкам и коммуналкам, по квартирам очень добрых, открытых, но не самых «новых русских» помогли ему увидеть то, что сокрыто от глаз кинодокументалистов, останавливающихся в столичных фешенебельных отелях. Но, чтобы увидеть то, что увидел он, раскусить горькую косточку, спрятанную в сладкую мякоть московской жизни, простого погружения в эту среду обитания мало. Нужна абсолютная острота зрения.
«Я постоянно ловлю себя на том, что меня завораживает эта яркая жизнь. Она притягательна, проста и красива. Достаточно нажать на кнопку, чтобы ее иметь. Но что-то кажется мне ужасно фальшивым. Через некоторое время я понимаю, что это. Этот мир полон шоу и развлечений. Тонкого русского юмора тут не найти, хотя здесь есть над чем посмеяться. Телевизионные каналы прилагают много усилий, чтобы новости получились корректными, не обязательно связанными с основными проблемами страны. Эти проблемы практически несовместимы с той картиной России, которая спускается сверху: правительство, любящее свой народ, которое всё делает правильно и поэтому не заслуживает критики - в государстве, чьим гражданам день ото дня живется всё лучше и лучше. Словно другая страна.
Но в этой стране хотя бы можно жить. В собственных четырех стенах телеэкран - часть приватного мира, где еще чувствуешь себя защищенным. Это - мир друзей и привычной жизни. Мир, где еще сохранилась доброта, в противовес бесчувственным системам, экономике и политике, в противовес суровой русской реальности серых городских кварталов».
В советские времена такие характеристики окружающей действительности определенно назвали бы «очернительством». Сейчас тоже не сильно жалуют иностранных журналистов, позволяющих себе усомниться в безгрешности российской власти и в счастье ее подданных. Хотя молодой человек с кинокамерой и прекрасно говорил по-русски, и фильм снимал не для широкого проката, но настороженность властей к «занимающимся очернительством» уже догоняет советскую. Время свидания Якова с родиной совпало с периодом выборов президента, точнее, преобразования преемника в президента. И человек с кинокамерой на избирательном участке, к тому же задающий ненужные вопросы, вызывал соответствующие эмоции. Несмотря на то, что Шлейхер официально зарегистрировался в качестве наблюдателя, с избирательного участка его выставили и для профилактики в буквальном смысле дали по башке. Обошлось без госпитализации, но зато полнота впечатлений была максимальной.
Случилась у Якова и чреватая плохими последствиями встреча с милицией. Но к тому времени он уже настолько «обрусел», что знал, как себя вести и в этой экстремальной ситуации. И общение с самым страшным хищником в российском «заповеднике» прошло без потерь в живой силе и технике: и кинокамера, и сам снимающий картину уцелели. А поэтому последующие съемки на студенческих митингах, на Марше несогласных, на концертах молодежного андеграунда состоялись. Как состоялся и сам фильм.
Ценность его, на мой взгляд, - в абсолютной непредвзятости человека, находящегося здесь сразу в двух взаимоисключающих ипостасях: хозяина и гостя, россиянина и иностранца. Два этих человека, помогая друг другу, держали одну кинокамеру, писали «в соавторстве» один общий текст. «Они» не ставили перед собой цель прийти к какому-то выводу. Вывод пришел сам, увы, не в пользу «хозяина».
«За время моего пребывания в Москве этот город стал мне одновременно и чужим, и знакомым. Я не могу его любить, не могу ненавидеть, но он останется в моей душе. Я так и не нашел того, о чем смутно тосковало русское во мне. Поиски этого утратили для меня свою важность. Зато мне стало ясно другое: в мире, построенном на принципах подчинения и подавления, исключающих жалость, я всё лучше понимаю ценность человечности и свободы».
Яков Шлейхер назвал свой фильм «Замерзшие окна». Но, приблизившись к стеклу, он подышал на этот морозный узор, как делал это в детстве. И сквозь образовавшуюся «проталину» смог разглядеть свою Россию.

Фильм Якова Шлейхера «Замерзште окна» можно посмотреть в Интернете на сайте:
http://www.youtube.com/watch?v=rySG50SjJRs

«Европа-Экспресс»
3 Ноября 2008, номер 45 (557)