Ирина ГЕНДЕЛЬМАН

Подарок

Солнце, ярко светившее долгий летний день, неожиданно упало за горизонт, уступив место сумеркам, которые, казалось, только и ждали возможности распластаться над уставшей от жары землей.
Соня остановилась около крутой лестницы, ведущей в туннель, вздохнула и начала медленно спускаться вниз, боясь оступиться на скользких, отполированных временем ступеньках. Туннель, соединявший две части района, жадно поглощал снующих в разные стороны людей и заканчивал свой трудовой день. Прилавки, бесконечными рядами тянувшиеся вдоль недавно отремонтированной стены, опустели; грязные, засиженные мухами лампы дневного света отражались в разлившейся посередине луже, через которую была переброшена доска, прогибавшаяся под тяжестью ступавших на нее прохожих. В тишине был слышен мягкий звук медленно скатывающихся с потолка капель мутной воды. Возле колонн, разделявших туннель пополам, на своих привычных местах сидели нищие, высматривавшие среди прохожих новые лица и протягивавшие навстречу им свои грязные руки в надежде получить подаяние. Соня старалась не смотреть в их сторону, преодолевая в себе жалость и брезгливость.Приблизившись к выходу, она облегченно вздохнула, но вдруг почувствовала чье-то прикосновение. Нищенка, одетая в разноцветные лохмотья, схватила Соню за руку и, заглядывая ей в глаза, улыбнулась во весь свой беззубый рот:
- Что же ты мимо проходишь, будто не замечаешь меня?
Соня вздрогнула и попыталась вырваться из цепких пальцев старухи.
- Что вы хотите? Пустите! - прошептала девочка, дрожа от страха.
- Да ничего я от тебя не хочу, не бойся... Деньги есть?
Соня вынула кошелек, высыпала на ладонь нищенки мелочь и побежала прочь.
- Стой! Стой, дочка! Куда же ты? Подожди!
- Дочка! Какая я тебе дочка, чучело ты немытое!- чуть не плача пробормотала Соня.
       

- Мама, опять эта нищенка! Почему она меня преследует?! Я ее боюсь!
 - Нет, нет, Сонечка, она тебе ничего плохого не сделает. Она ведь когда-то тоже была нормальным человеком...
Соня внимательно посмотрела на побледневшее лицо матери и спросила, нахмурив сросшиеся на переносице брови:
- А ты откуда это знаешь?
- Я так думаю, я ничего не знаю наверняка. Эти люди из тоннеля - возможно, они пережили что-то такое, с чем не смогли справиться, но мы не должны их судить - они уже за всё наказаны.
- Ты это о ком?
- Да ни о ком конкретно, я просто не хочу, чтобы ты кого-то осуждала. Нужно быть терпимой.
- Но эта уродина! Она мне противна! Я что, должна ее пожалеть?
- Не знаю... возможно, пожалеть, - мать задумчиво смотрела куда-то в сторону. - Когда-то она была красавицей: огромные черные глаза под дугообразными, сросшимися на переносице бровями, длинные волосы, заплетенные в косы, тонкие нежные пальцы... Как давно это было!
Соня удивленно смотрела на мать, пытаясь понять, о ком идет речь.
- Мама, ты знаешь ее?
- Мы выросли вместе, жили в одном дворе. Да и ты ее много раз видела в нашем доме. Она иногда заходила к нам, тогда она была уже не такая, как прежде, но еще не такая, как сейчас. Я давно хотела рассказать тебе ее историю, да всё откладывала - ждала, когда ты повзрослеешь.
- Но ее жизнь меня совсем не интересует, я просто хочу, чтобы она оставила меня в покое, больше ничего.
- Сонечка, это очень важно, ты выслушай меня и не перебивай, пожалуйста.
- Хорошо, постараюсь.
Мать села в глубокое кожаное кресло, сделавшее ее маленькой и беззащитной, и, опустив дрожащие руки на колени, начала свое повествование.
   

- Сколько я помню себя, Таня всегда была рядом. Наши мамы учились в одном классе, но сдружились много позже. Они встретились случайно в роддоме, в коридоре, когда медсестра вела мою маму рожать. На тот момент Тане было три дня. Так и повелось: она всегда была старшей и как хотела командовала мной, а я с удовольствием ей подчинялась. Худощавая, с копной непослушных курчавых волос, которые невозможно было расчесать, с покрытыми ссадинами коленками и с хитрыми блестящими глазами, она подчинила себе всех ребят во дворе. Настоящая атаманша! И только когда она садилась за пианино, исчезала ее угловатость, взгляд становился мягче и женственнее, и можно было заметить, как беззащитна и ранима ее душа.
Музыка была частью ее, она выплескивалась наружу подчас в необычной для ребенка страстной форме, и в своих музыкальных фантазиях девочка раскрывала себя настоящую.
Ты знаешь, дочка, наверное, в жизни каждого человека наступает момент, который всё переворачивает с ног на голову, рушит все планы и надежды. Очень важно не растеряться, суметь остаться самой собой. И, как это ни странно, людям слабым, подчас безвольным, легче противостоять обстоятельствам или, скорее, легче к ним приспособиться. А Таня во всём была максималисткой - для нее существовало только черное и белое. Никаких оттенков.
Она построила свой мир и думала, что он неизменен, но однажды он был безжалостно разрушен, и в жизни остался только один цвет - черный.
Таня прибежала ко мне в тот вечер, бесконечно повторяя: «Я не могу ее простить, не могу: она предала меня, не хочу ее видеть никогда...» Действительно, Таня никогда больше не видела своей матери, которая уехала из города, вышла замуж, родила ребенка и как будто вычеркнула Таню из своей жизни.
На какое-то время Таня исчезла, и до меня стали доходить слухи, что ее отец спился, продал квартиру и жил где-то на свалке, по утрам побираясь около вокзала. Я пыталась разыскать подругу, но в музыкальном училище, где она училась, мне сказали, что она была отчислена за прогулы и уехала в деревню. Как-то раз, сидя в поезде, я увидела на перроне одетую в яркие пестрые юбки цыганку, лицо которой мне было так знакомо! Но я не могла поверить, что эта вульгарная гадалка, которая буквально не давала прохода пассажирам, - моя Таня. Я выскочила из поезда, бросилась к ней, но та, заметив меня, как будто растворилась в воздухе.
Прошло два года. В день моего 20-летия, ровно в семь часов утра, раздался звонок в дверь. Передо мной стояла Таня. Непослушные локоны, пытавшиеся вырваться из плена темной косынки, тонкая сухая кожа, обтягивающая худое лицо, тусклый утомленный взгляд и руки, которые жили отдельно от страдающего тела. Длинные пальцы остались сильными, как прежде, и только слегка дрожали. Она привалилась к дверному косяку, поставила холщовую сумку у порога и хриплым незнакомым голосом сказала:
- Ну, ты уже родилась? Я тебе подарок принесла.
 Жестом указав на мешок, она пошла прочь и только около лестницы приостановилась и резко бросила через плечо:
- Это Сонька. Ей будет лучше с тобой.
Я пыталась что-то сказать, остановить ее, но всё произошло слишком быстро и неожиданно. Таня снова исчезла.
Раздался странный писк, и я заглянула в мешок... Иногда, вспоминая те минуты, я не могу поверить, что это действительно было. Всю жизнь я гоню от себя воспоминания, но они не перестают преследовать меня. Маленький комочек, завернутый в грязные рваные тряпки, шевелился и жалобно постанывал. Это была крошечная беззащитная девочка с еще припухшими глазками и посиневшей от холода кожей. Я прижала ее к себе, пытаясь согреть, потом накрыла теплым одеялом и начала метаться по квартире в поисках молока. Согревшись, малышка закричала, и ее голос оказался громким и требовательным.
  

- Это была я? - испуганно глядя на мать, воскликнула Соня. - Значит, я - дочь этой уродливой попрошайки? Она моя мать? А кто же тогда ты?
- Я твоя мать. Таня родила тебя. Это правда. Но вырастила тебя я. В тот день ты никак не могла успокоиться, а я плакала от бессилия. Потом я дала тебе грудь. Она была пустая, но ты сосала ее, как будто захлебываясь молоком, и постепенно успокаивалась. Я твоя мать. Таня никогда не прижимала тебя к своей груди, она никогда не вытирала твои слезы и не пела тебе песни, она никогда не проводила бессонных ночей около твоей кровати и никогда не гордилась тобой так, как я.
- А папа? Он тоже мне никто?- спросила Соня, испуганно глядя в глаза матери. - Кто же тогда мой настоящий отец?
- Таня была едва знакома с этим человеком. Я даже имени его не знаю. А с папой мы поженились через два года после твоего появления и удочерили тебя. До этого мои родители были твоими опекунами.
- И ты столько лет молчала?
- Когда ты была маленькая, я тебе рассказывала, что тебя родила Таня, которая изредка нас навещала, но ты почему-то ее очень боялась и называла «злой колдуньей». Постепенно она стала приходить всё реже и реже, и ты, наверное, забыла ее.
- Ты ненавидишь ее?- спросила Соня.
- Нет, за что мне ее ненавидеть? Я никогда не откажусь от нее, потому что она - часть моей жизни... и твоей тоже.

 Соня подошла к зеркалу и задумчиво посмотрела на свое бледное, обрамленное густыми черными волосами лицо:
- Если меня одеть в лохмотья и убрать румянец - вылитая Таня. А я никогда не обращала внимания на то, что совсем не похожа на вас. Правда, в детстве я мечтала иметь такие же светлые волосы, как у тебя. Мне не нравились мои жесткие волосы и густые брови, но папа утешал меня и называл «черноокой принцессой». Принцесса, рожденная на помойке, - горько усмехнулась Соня.
- Я не знаю, как утешить тебя, Сонечка. Может, я не должна была это рассказывать. Кто знает! Но я боялась, что ты узнаешь свою историю от кого-то другого и отвернешься от нас.
- Отвернуться от вас?! Разве это возможно? Вы мои родители, вы сделали меня такой, какая я есть. Страшно представить, что было бы со мной, если бы я осталась с Таней. Эту женщину я могу пожалеть, даже простить, но любить ее я не могу. Она чужая. Она так и останется для меня злой колдуньей, и единственное, чего я хочу, - никогда больше не видеть ее.
    

Утренний солнечный свет ворвался в туннель, яркими, веселыми зайчиками заметался по стенам и исчез, не в силах бороться с царившим здесь полумраком. И только нежная скрипичная мелодия, страдая, пробивалась сквозь равнодушие и безнадежность, то стремительно взлетала вверх, то постепенно, словно спотыкаясь о невидимые препятствия, опускалась вниз и превращалась в легкий, как дуновение теплого ветра, шелест, а потом, вновь набирая силу, заполняла всё пространство. Старательно обходя не успевшие просохнуть лужи, Соня миновала туннель и, прежде чем свернуть в сторону метро, обернулась, разыскивая в толпе знакомое лицо. Таня, которая стояла, прислонившись к стене, будто почувствовала ее взгляд, засуетилась, приподнялась на цыпочках и заметила удаляющуюся знакомую фигуру. В ту же минуту легкая улыбка собрала мелкие морщинки в уголках вспыхнувших радостью и нежностью глаз, щеки покрылись румянцем, преображая безжизненное лицо, но руки с длинными гибкими пальцами продолжали жить своей привычной жизнью, устремляясь навстречу прохожим, и вздрагивали, словно умоляя их о помощи.

«Европа-Экспресс»
27 Октября 2008, номер 44 (556)