Адель КАЛИНИЧЕНКО

Как жизнь забывчива, как памятлива смерть...

«Кусочек России» в Висбадене

Герцогиня Нассауская, урожденная русская великая княжна Елизавета Михайловна, племянница императора Николая I, умерла во время родов в возрасте 19 лет, ровно через год после свадьбы, состоявшейся 31января 1844 г. в Петербурге. Юная герцогиня и ее дочка покоятся в гробнице под русским православным храмом Св. Елизаветы в Висбадене. Герцог Адольф Нассаусский, овдовев, с согласия Николая I употребил деньги, полученные в приданое, на постройку этого храма…
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, потому что церковь и кладбище в Висбадене на западе Германии – для выходцев из России. Точно так же, как Сен-Женевьев-де-Буа – для русских во Франции. Слишком ухоженно и красиво, чтобы быть русским до конца, но в то же время слишком пронзительно-печально, чтобы русским не быть. Разлука с Россией здесь воссоединена с вечностью, и каждое надгробье вопиет небесам об этой странной стране – России, своих чад как не любившей, так и не любящей. В других языках нет слова «чужбина», есть только в русском. Как нет в России кладбищ для французов, англичан или американцев, покинувших родину добровольно, предпочтя ей чужую землю для жизни и для ухода из нее.

Недосказанность судьбы

«Как жизнь забывчива, как памятлива смерть», – написала Анна Ахматова. На русских кладбищах вне России «смерть памятлива» торжественно и возвышенно. За каждым надгробием – недосказанность прожитой судьбы. Александр Алексеевич Ребиндер, корнет конного полка, и жена его Ирина Леонидовна, урожденная Турчаниновна… Родовой герб на их могилах – шлем с забралом. Фридрих фон дер Ост… «Царский русский генерал» – написано на могиле рядом с высеченным на камне Георгием-Победоносцем. Фон дер Ост – участник кампании против Наполеона. Немец по происхождению, но пожелал быть погребенным на русском кладбище. Человеку всегда виднее, к какому народу принадлежит его душа. При жизни и после нее.
С лопаткой и тележкой медленно бредет меж могил сухощавый высокий старик – смотритель кладбища Михаил Иванович. Фамилию спросить, ей-богу, позабыла. Когда 18-летним мальчиком он эмигрировал с родителями в Америку, Майклом стали величать. Потом жил во Франции – сделался Мишелем. И как Майкл, и как Мишель работал часовщиком. Но когда время на собственных песочных часах жизни стало приближаться к концу, он опять стал Михаилом. Теперь уже Ивановичем. Приехал в Висбаден, поселился здесь при храме, на этом печальном «островке России» в океане чужбины. Здесь лежат родители его жены – эмигранты первой волны. Его же мать с отцом похоронены в Америке.
Американские кладбища иные. Без сантиментов. Крохотная каменная даже не плита, а плитка среди стриженой травы и предельно лаконичные данные: имя, фамилия, даты жизни. Ни венков, ни могильных холмиков, ни клумб с цветами. Всё рационально и настолько сухо по отношению к ушедшим, что уходить не хочется ни за что. Здесь, по эту сторону каменной плитки, явно интереснее. Висбаден – совсем другое дело. Каждое надгробие – таинственная повесть жизни, ее возвышенный венец.
– Вот это очень красивая могила, очень известная, – говорит с гордостью Михаил Иванович. – Лежит здесь Воронцова-Дашкова. Этой мозаике с изображением Божьей Матери 150 лет, но ни один камушек не обвалился. Сделали ее в свое время в Санкт-Петербурге известные мастера-мозаичники. Рядом могила Мусина-Пушкина. А вот лежат Набоковы, родственники известного писателя. Вот там – епископы, архиепископы, митрополиты. Здесь – знать российская. Всего на кладбище около 2000 могил. За многими уже давно никто не смотрит. Только мы с женой. Многие надписи на камне уже стерты, – посетовал старик.
А я подумала: в конце концов, для вечности имена, возможно, не столь уж и существенны. Что-то иное важно. Что? Понять бы… до того.

«Тут моя Россия»

Бывал Михаил Иванович и на Сен-Женевьев-де-Буа.
– Это кладбище больше люблю. Оно уютнее. Здесь у нас лес кругом. И оно на горе. Значит, к небу ближе. На то оно и кладбище, чтобы от суеты подальше. Потому я и выбрал для себя теперь это пристанище.
– Россию не хотите навестить?
– О, нет, сударыня, не хочу, увольте.
– Отчего так?
– Я в молодом возрасте долго хворал ностальгией, переболел. Выжил. Но то, с чем организм в молодости справляется, в старости может быть летальным. Тут моя Россия. Разве это не уголок России, если спит здесь вечным сном статс-дама, графиня, урожденная Шувалова? Всего 41 год голубушка прожила, умерла в 1892 г. Или вот баронесса Елизавета Николавна Кноринг, урожденная Бенуа. Барон Роман Андреевич Кноринг, изобретатель воздушных шаров, ее муж. А Сергей Евгеньевич, их родственник, сгинул в лагерях близ Комсомольска- на-Амуре. А вот могила совершенно героического человека – владыки Нафанаила (Львова), архиепископа Венского и Австрийского. Из России он уехал в Гражданскую. И кличка у него была Нафуня. Когда в 1945 г. русских насильственно высылали из Германии по Ялтинскому соглашению, он спас тысячи жизней, иногда даже врукопашную дрался со СМЕРШевцами. Смешной был человек, трогательный. Бывало, стоит в углу барака, где русских держали, молится. «Отец Нафанаил, пошли обедать», –зовут его. «Спасибо, – отвечает, – я уже навернул». Совсем не на церковнославянском в миру изъяснялся. Рядом с ним покоится прах митрополита Серафима, православного немца. Вообще, национальность человека – это вовсе не кровь. Кровь – коктейль. Кто там разберется и докопается, кто есть кто по крови. Национальность – это дух, душа. Я шире смотрю. Убежден, что и Бог тоже. У него, думаю, и вовсе неформальное деление.

«Растеряша, а не страна»

– Как вам кажется, Михаил Иванович, а вот человеку, в России родившемуся, лучше быть похороненным дома, на родине?
– С точки зрения души человеческой это безразлично. Православный – он и в Китае православный. Вот с точки зрения муравья его муравейник имеет большое значение. А для Всевышнего неважно, где прах человека лежит. Прах – это только прах, не более. Дух же ушел туда, куда и должен был уйти. Никто не в силах изменить направления этого исхода.
– Если бы это было просто, вы бы хотели быть похороненным в России?
– Нет, для меня Россия здесь. И если б только для меня! Россия растеклась по свету, как Волга по заливному лугу, и в свои берега уже не воротится. Вся б не вытекла! Люди из России всё едут и едут. Кладбище мое всё прирастает. Растеряша какая-то, а не страна!
Последние слова мой собеседник произнёс по-стариковски ворчливо, глядя на меня так, будто я и есть та самая «растеряша», что потеряла всех, кто здесь прилег. Да и его самого в том числе.
Недалеко работал камнерез. Из зернистого гранита жужжащей машинкой он выпиливал по дюреровскому рисунку саркофаг для усопшего выходца из России, потомственного барона Ладениуса. Звали молодого красивого камнереза Петер Крайс. Наш разговор с ним не имел горьковатого привкуса осенней рябины. Петер был весел, сноровист и ни о чем не тужил. Его дом, его семья, его страна и его работа – всё нераздельно. И даже кладбище, где очень нескоро его похоронят, конечно же, не будет похожим на анклав…

«Европа-Экспресс»
16 Октября 2008, номер 43 (555)